Его единственная любовь - Карен Рэнни

«Я не собирался овладеть Лейтис», – думал Алек, пытаясь найти свою маску. Но не так-то легко было избежать искушения. Все началось с того, что он позволил себе поцеловать ее. И сделал это в темноте.

Он завязал тесемки маски, потом снова подошел к Лейтис, ударив ногу о выступ породы. Он тихонько чертыхнулся и обхватил ладонями ушибленную ногу.

– А я уже было поверила, что ты прекрасно видишь в темноте, – сказала она, и в ее голосе он услышал смех.

– Я надеялся, что ты меня пожалеешь, – сказал он тоже со смехом, – а не станешь потешаться.

– Разве это не тот самый Йен, что смеялся надо мной, когда я вывихнула лодыжку, спрыгнув с дерева?

– Но ты отомстила, напустив пауков мне в постель, если память мне не изменяет, – ответил он, снова садясь рядом с ней.

– Так ты знал об этом? – спросила она, удивленная.

– Конечно. Кто бы еще осмелился на такое?

Она рассмеялась, и ее смех вызвал у него ответную улыбку.

Для него было странным и непривычным помогать женщине одеваться в темноте. Пусть медленно, но он справился с этим нелегким делом. Его руки снова обхватили ее грудь, и он осыпал ее нежными поцелуями, пока нижняя сорочка не скользнула на свое место, скрыв ее от него. Он поцеловал одно, потом другое плечо Лейтис, пока и они не скрылись под платьем.

– То, что ты делал со мной... в этом есть нечто английское? – спросила она вдруг с беспокойством.

Он сидел некоторое время молча, вдруг ощутив к ней острый прилив нежности. Она была такой отважной и так смело бросалась в самые опасные приключения, а оказалась столь невинной в любовных ласках, что это несоответствие его очаровало.

– Нет, – ответил он, целуя ее в висок и, пальцами отбрасывая пряди волос с ее лба.

– А ты опытен в делах любви? – спросила она застенчиво.

– Весьма, – ответил он, понимая, что задача зашнуровать ее корсаж сулит ему новые возможности.

– Ты ответил слишком быстро, – укорила его она.

– Гораздо лучше покончить с этим вопросом, чем ходить вокруг да около.

Она отшатнулась от него, будто он ее оскорбил, но он обвил руками ее стан.

– Будь мир совершенен и добр, – сказал он ласково, – тогда мы с тобой были бы в равном положении и открывали друг друга, будучи невинными, но случилось по-другому.

– По-другому, – прошептала она.

– Все, что мы в силах сделать, – это взять то, что возможно, и быть за это благодарными судьбе.

– Я никогда не испытывала ничего подобного, – призналась Лейтис, обнимая его за шею.

– В таком случае мой опыт не пропал зря, – сказал он, уткнувшись лицом в ее шею.

Никогда прежде с ним не случалось, чтобы он испытывал столь ослепляющую страсть, но в то же время не терял и чувства юмора. Это сочетание опьяняло его. А возможно, его опьяняла сама Лейтис.

Гладя кончиками пальцев его руки от плеч к запястьям, она, видимо, так увлеклась этим занятием, что не заметила, что он, зашнуровывая ее корсаж, медлит.

– Откуда у тебя это? – спросила она, нащупав на его руке крестообразный шрам.

Он усмехнулся:

– Отметина Фергуса. Это произошло, когда он и Джеймс раскрыли мне тайну лестницы, ведущей в подземелье.

– Они знали об этом? – удивилась она. – Мне они никогда ничего не говорили.

– Мой дед взял с них слово, что они будут молчать, – пояснил Алек.

Она протянула к нему руку, дотронулась до его пальцев и заставила его нащупать на ее руке точно такой же шрам.

– Фергус? – спросил он, удивленный тем, что никогда раньше не замечал его. – И какую же великую тайну он тебе поведал?

– Никакой тайны, – ответила она. – Просто он взял с меня клятву, что я не скажу отцу о том, то он разбил любимое синее блюдо мамы.

Потом он взял в ладони ее лицо, ощупал уголки ее рта. Настало время открыть ей еще одну свою тайну.