Обреченные души - Жаклин Уайт

Смерть заберет меня независимо от моего здравомыслия.

— Будет больно? — спросила я; вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать.

Мой предвестник молчал так долго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, потеряв часть своего неземного резонанса.

— Да, — просто сказал он. — Но не вечно.

По какой-то причине честность этого ответа тронула меня глубже, чем могло бы любое утешение. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Спасибо, — прошептала я.

Какое-то время мы сидели в тишине, Смерть и я, не посягая на пространство друг друга. Снаружи облака, должно быть, набежали на луну, потому что луч света, падающий сквозь решетку, потускнел, а затем снова стал ярким. Я поймала себя на том, что думаю о мире наверху: видны ли сегодня звезды, шевелит ли ветерок деревья в садах, где я когда-то плела венки фей.

— Вы настоящий? — прошептала я, нарушая тишину, желая знать, сошла ли я с ума. — Или я наконец-то окончательно потеряла рассудок?

Смерть, казалось, обдумал это.

— А это имеет значение?

Я на мгновение задумалась об этом, а затем снова рассмеялась — на этот раз искренним звуком, без ломких ноток истерики.

— Нет, — признала я. — Полагаю, не имеет. Настоящий вы или выдуманный, вы здесь, и я за это благодарна.

— Ты не боишься смерти, — сказал мой предвестник, — но ты боишься умереть в одиночестве.

Это наблюдение попало в цель с пугающей точностью. Я никогда не признавалась в этом страхе даже самой себе, но тень назвала его так же легко, как дышала.

— Да, — прошептала я.

— Ты не одна, — сказал Смерть.

Странное утешение от странного присутствия, но я обнаружила, что верю ему. Чем бы ни была эта сущность — галлюцинацией, призраком или чем-то совершенно иным, — она пробила брешь в изоляции, которая была моей самой истинной мукой.

— Вы останетесь? — спросила я.

Тень снова пульсировала.

— Я здесь, — повторил она, и на этот раз я восприняла это как обещание.

Я закрыла глаза, внезапно почувствовав безмерную усталость. Лихорадка все еще горела под кожей, но теперь она казалась более далекой, словно прохладная рука легла мне на лоб. Я подумала, не так ли начинается смерть: не со страха или боли, а с постепенного облегчения бремени, мягкой капитуляции.

— Мой предвестник, — пробормотала я, слова слегка сливались, когда усталость начала брать свое.

Мои мысли становились нечеткими, бессвязными, уплывая от меня, как листья по течению ручья.

— Спи, — сказала тень, и, возможно, это было лишь мое воображение, но мне показалось, что я почувствовала прохладное прикосновение к пылающей щеке.

Я поддалась притяжению истощения, позволив голове откинуться на каменную стену. Тишина вернулась, но теперь она была другой: не тем давящим бременем, что прежде, а чем-то похожим на одеяло, обернутое вокруг меня с неожиданной нежностью.

Когда сознание ускользало, мне показалось, что я снова слышу голос тени — слова на языке, которого я не понимала. Благословение. Надгробная речь.

Я закрыла глаза, позволяя тьме нахлынуть, как последний поцелуй любовника. Холодный и интимный, последняя ласка перед долгим прощанием.

Прерванная

Голоса просачивались сквозь мою смерть — сердитые, резкие звуки.

Я застонала от этого вторжения.

Разве женщина не может умереть в покое?

— Что значит — она умирает? — голос прорезался сквозь мой бред — знакомый, холодный и неожиданно яростный. — Почему мне не доложили немедленно?

— Она ничего не ела, Ваше Величество, — ответил робкий голос. — У нее начался жар около трех дней назад. Мы думали…

— Вы думали? — голос теперь звучал тихо, отчего почему-то казался еще более пугающим. — Вы не должны думать. Вы должны докладывать о состоянии моей жены.

Жена. Какое странное слово. Мне казалось, что меня это должно было бы злить больше. Вместо этого я была просто раздражена тем, что мой покой прервали.

— Откройте ее камеру. Сейчас же.

Приблизились тяжелые шаги, и я вздрогнула, когда дверь камеры со скрежетом распахнулась. Звук отдался эхом в моем черепе, исторгнув стон с моих потрескавшихся губ.

Прохладные пальцы коснулись моего лба, и я инстинктивно отдернулась: мое тело помнило то, что мой одурманенный лихорадкой разум не мог до конца осознать.

— Мирей. Посмотри на меня.

Я попыталась, правда попыталась, но веки казались налитыми свинцом. Когда мне наконец удалось их разлепить, лицо Валена поплыло передо мной, его черты смещались и возвращались на место, как потревоженная вода. Было ли это наяву или очередной горячечный бред?

В последнее время их было так много.

— Ты горишь заживо, — пробормотал он, и что-то в его тоне удивило меня. Беспокойство? От Кровавого Короля? Наверняка очередная галлюцинация.

Я хотела рассмеяться, но вместо этого вырвался влажный, хрипящий кашель.

— Разве не… этого ты хотел? — мой голос был едва слышным шепотом, царапающим пересохшее горло. — Смотреть, как я… страдаю?

Его челюсти сжались.

— Не так, — его руки скользнули под меня: одна поддерживала за плечи, другая — под коленями.

Мир накренился, когда он поднял меня с грязного пола темницы, который был моей постелью последние несколько недель. Болело все. Легкая тряска от его шагов отдавалась в голове новой агонией, и каждый вдох казался глотком огня. Я не смогла сдержать вырвавшийся скулеж.

— Тс-с, — пробормотал Вален; нежность в его голосе настолько не вязалась со всем, что я о нем знала, что теперь я была уверена — у меня галлюцинации. — Я держу тебя.

Моя голова безвольно упала ему на грудь, и, несмотря ни на что, я поймала себя на том, что нахожу утешение в его прикосновении. Какой жалкой я стала, ища утешения у своего тюремщика. Но одиночество и боль делают из всех нас попрошаек, полагаю.

Он вынес меня из камеры; каждый шаг посылал по телу новые волны боли. Коридор подземелья простирался перед нами; свет факелов отбрасывал длинные тени, которые плясали, как призраки, по каменным стенам. В воздухе пахло сыростью, гнилью и древними страданиями.

— Вы должны были сказать мне, что ей так плохо, — прорычал Вален кому-то, кого я не видела. — Мертвая она мне ни к чему.

Ни к чему. Ну, конечно. Какими бы ни были его причины оставлять меня в живых, они родились не из сострадания. Мимолетное утешение, которое я почувствовала в его руках, скисло, сменившись пустым смирением.

— Пожалуйста, — пробормотала я в ткань его рубашки. — Просто позволь мне умереть.

Его руки крепче сжали меня.

— Нет, — снова сказал он, но на этот раз в его голосе было что-то еще — нотка, почти похожая на отчаяние. — Тебе не