Обреченные души - Жаклин Уайт

Тогда воспоминание прояснилось: голос Валена, прорезающийся сквозь мой бред, едва сдерживаемая ярость в нем, когда он говорил с пленником. Я вспомнила отчаяние, так не вязавшееся с контролируемой жестокостью, которую он обычно демонстрировал. В его требовании, чтобы пленник исцелил меня, был неподдельный страх, словно моя смерть лишила бы его какой-то жизненно важной цели.

— Ты боялся, — сказала я; осознание этого приподняло уголок моих губ в невеселой ухмылке. — Ты боялся, что я умру до того, как ты сможешь осуществить свою месть, что бы ты там ни задумал.

Выражение его лица не изменилось, но что-то мелькнуло в глубине этих древних глаз.

— Я беспокоился, — признал он, — что наше время вместе оборвется. Это было бы… неудовлетворительно.

Я рассмеялась — хрупкий звук, грозивший разбить меня вдребезги, как стекло.

— Так вот почему ты умолял его спасти меня? Почему ты предложил снять с него цепи? Для бога ты выглядел довольно отчаянно.

Едва уловимое изменение в его позе было единственным предупреждением перед тем, как его сила хлынула в камеру. Она не коснулась меня напрямую, но я почувствовала ее как изменение давления воздуха — тяжесть, которая затрудняла дыхание, которая напомнила мне о том, что именно за существо сидит и наблюдает за мной.

— Я не умоляю, принцесса, — сказал он; его голос был тихим, но нес в себе тяжесть гор. — Я веду переговоры. Я предлагаю условия. И я сделал выгодное предложение, чтобы гарантировать твое дальнейшее выживание.

— С какой целью? — настаивала я, зная, что ступаю на опасную территорию, но не в силах остановиться. В смерти мне, возможно, и отказано, но я все еще могла провоцировать его, все еще могла использовать ту крохотную долю свободы воли, что у меня оставалась. — Какая великая месть требует, чтобы я жила, а не присоединилась к своей семье за гранью пустоты?

Улыбка Валена была медленной и ужасной, как открывающаяся на его лице рана.

— Смерть — это дар, — просто сказал он. — Который я пока не желаю тебе преподносить.

От его слов, от их небрежной жестокости, по мне пробежал холодок.

— Значит, я все еще должна быть твоим развлечением? — спросила я, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным. — Твоя месть мертвому человеку, разыгрываемая на теле его незаконнорожденной дочери?

— Да, — Вален улыбнулся, поднимаясь на ноги одним плавным движением. Он подошел к решетке, но не коснулся ее, соблюдая осторожную дистанцию, которой я раньше не замечала. — Интересно, тебя беспокоит то, что ты страдаешь за человека, который никогда не страдал за тебя?

Вопрос ударил глубже, чем он думал, пробив броню ненависти, которую я возвела вокруг своего сердца. Я знала, что отец никогда меня не любил — использовал меня как инструмент, не более того. И вот я здесь, расплачиваюсь за его грехи, неся его наследие в виде этого божественного наказания.

— Неважно, что я чувствую, мой отец мертв, — сказала я ровным голосом. — Что бы ты со мной ни сделал, он этого не увидит.

— Не увидит? — Улыбка Валена стала шире, обнажив слишком много зубов. — Твое смертное понимание смерти такое… ограниченное. Поверь мне, когда я говорю, что твой отец прекрасно осведомлен о твоих страданиях. На самом деле, я об этом позаботился.

Я резко вдохнула. Что он имел в виду под «позаботился»? Как он мог заставить моего мертвого отца наблюдать за моими мучениями?

Вален усмехнулся, звук эхом отразился от каменных стен, как отдаленный гром.

— Неужели твои королевские наставники не рассказывали тебе о том, что происходит после смерти? Твоя сущность не просто исчезает, когда тело отказывает. — Он подошел ближе к решетке; его пальцы замерли в миллиметре от прутьев. — Тебя должны провести за грань пустоты, направить к тому, что ждет впереди.

Холодное понимание начало расползаться во мне, такое же коварное, как мороз, захватывающий оконное стекло.

— А я, — продолжил Вален; удовлетворение сочилось из каждого слога, — позаботился о том, чтобы ни одна душа — ни твоего отца, ни твоих братьев и сестер, ни единая душа из этого царства — не смогла пройти по этому пути.

Во рту пересохло.

— Что ты сделал?

— Я всего лишь позволил нарушить естественный порядок. — Он пожал плечами, словно обсуждая нечто не более значительное, чем изменение планов на ужин. — Твой отец жаждал контроля над Богами. Я просто… расширил его амбиции.

— Ты посадил их души в клетку, — прошептала я; ужас сдавил горло. — Так же, как мой отец посадил в клетку тебя.

— Поэтично, не правда ли? — В глазах Валена блеснул злобный восторг. — Эльдрин смотрит, как ты страдаешь, не в силах вмешаться, не в силах сбежать. Идеальное наказание для человека, который превыше всего ценил контроль.

Я прижала руку ко рту, борясь с тошнотой. Жестокость этого захватывала дух — не только мои мучения, но и пытка бесчисленных душ, которым отказали в последнем покое.

Я с трудом дышала под невыносимой тяжестью этого откровения, впиваясь свободной рукой в тонкий матрас подо мной.

— Так вот почему ты на мне женился? Чтобы использовать меня как орудие пыток для призрака моего отца?

— Среди прочих причин, — сказал Вален, пренебрежительно махнув рукой. — Ты как-то слишком драматизируешь, тебе не кажется?

— Драматизирую? — недоверчиво повторила я. — Ты пленил души всей моей семьи, заставляешь моего отца смотреть на мучения, которые ты для меня приготовил, и я драматизирую?

Вален рассмеялся; звук был как осколки стекла в моих ушах.

— Да, весьма драматично. Хотя, полагаю, это у вас семейное. Твой отец был так же театрален, когда я рассказал ему, что именно собираюсь с тобой сделать, прямо перед тем, как отделить его голову от плеч.

Я поморщилась, вспомнив крики отца перед стуком его падающей на пол головы. Но Вален продолжал; его тон внезапно стал пугающе серьезным, перейдя в низкий рык.

— Все, что он сделал со мной, я сделаю с тобой. Каждую. Мелочь.

Я онемела от шока. Мое сердце забилось быстрее, дыхание участилось, когда я начала вспоминать обрывки более ранних комментариев Валена. Десятилетия тюремного заключения. Допросы. Методы, которые были «дотошными». Пустота в груди, казалось, расширялась, грозя поглотить меня изнутри.

— И мы начнем завтра, — сказал он, отступая на шаг. Его взгляд скользнул по мне, отмечая чистую сорочку, матрас, одеяло — эти маленькие милости, которые теперь казались скорее жестокими насмешками, чем утешением.

Его глаза снова встретились с моими, и на этот раз в них невозможно