Обреченность - Виктория Павлова

Пробрала дрожь. Как я умудрилась замерзнуть в конце мая? Скорее всего, виноват генерал. Или Таннер. Каждый раз, общаясь с ним, я ощущала себя маленьким деревцем на песочном пляже в ожидании цунами – как бы я ни защищалась, меня сметет могучей силой, уничтожит, сделает частью чего-то более грандиозного, чем я есть.

Таннер встрепенулся, снял пиджак и набросил мне на плечи. Ему пришлось подойти и дотронуться. Совсем мимолетное касание, но я успела уловить тревогу на поверхности и еще кое-что. Глубже жило чувство, похожее на то, какое путник испытывает в конце долгого и трудного пути – он добрался до места, о котором мечтал, можно выдохнуть и позволить себе насладиться найденным. Я так хотела испытать то же, и теперь боялась шевельнуться и спугнуть ощущение завершенности. Таннер замер, отвечая на мой взгляд. Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание на коже. Ладони защекотало – стоит лишь протянуть руку…

Между нами застыло мгновение, не похожее ни на какое другое мгновение в моей жизни. Оно длилось и длилось. С благодарным изумлением я осознала, что ему тоже найдется место на моей нитке из янтарных воспоминаний. Постоянный страх разоблачения, ловушки, сложности с Джошем, шантаж генерала – все растаяло под напором эмоций Таннера. Он не спускал с меня глаз, а я тщетно пыталась подобрать слова и найти разумный компромисс между желанием убежать и желанием остаться.

Но тут проснулся вредный голос разума – я натворю еще больше бед и уничтожу этого человека своим злым роком. Генерал уже показал мне дорогу.

Таннер чутко реагировал на мои размышления и хмурился, пока я обдумывала причины для бегства, а потом и вовсе откинул голову и вздохнул.

– Неужели хочешь обратно к генералу? – с иронией спросил он.

– Пойду справлюсь о здоровье судьи Робертсона, – ляпнула я первое, что пришло на ум.

Таннер приподнял брови, словно посмеиваясь над ситуацией. Я решительно зашагала к лестнице. Пришлось вернуться, когда представила, как странно буду выглядеть в мужском пиджаке. Таннер никак не прокомментировал мои действия и молча протянул руку, а я твердо решила больше на него не смотреть.

По крайней мере до окончания вечера.

Я спустилась с террасы и снова оказалась в зале. После тишины музыка и гомон голосов оглушили. Фальшивый смех, пустые улыбки и пузырьки в бокалах с шампанским, которые проносили мимо официанты, вызвали целый ворох болезненных воспоминаний. Единственный бал в Хольц-Линдене в статусе принцессы закончился моим нервным срывом. Публичные мероприятия в Портленде, статьи в газетах с моей фотографией, стремление отца сделать из меня светскую львицу, шантаж Виктора – воспоминания захлестнули и погребли, безжалостно игнорируя попытки сопротивления.

– О, мисс Моррис! – Генерал неожиданно оказался рядом, словно караулил у лестницы. – Чудесный вечер, не правда ли? – Он махнул в зал. – Фотографию, пожалуйста.

Генерал развернул меня лицом к камере. Щелкнула вспышка, и фотограф отошел, высматривая следующие цели. Испуг прояснил сознание. Господи, я что, только что сфотографировалась с генералом на публичном мероприятии?

Это катастрофа! Если фотография попадется на глаза кому-нибудь из прошлой жизни…

Генерал снова исчез. Фотограф навел камеру на очередную цель в нескольких ярдах от меня и искал нужный ракурс, приседая то так, то этак. Наблюдая за ним, я лихорадочно искала способы подобраться к фотокамере. Стащить? Вырубить фотографа? Может, включить пожарную сигнализацию? Хотя кто упустит кадры паникующей толпы. Боже мой, о чем я думаю!

Я бродила по залу, ощущая то сладость веселья, то горечь зависти, то терпкость раздражения, и пыталась не попасть под объектив. Удача улыбнулась спустя вечность: фотограф опустил камеру, завернул за угол и зашел в комнату с табличкой «Для персонала». Я старательно изучала «Коронацию Наполеона» на стене, когда он вышел и направился к столу с закусками. Пусть наслаждается канапе и ананасами.

Дверь оказалась заперта. После секунды паники я вытащила из волос шпильку. Волосы рассыпались, и остальные шпильки их не спасли, но вряд ли теперь это имело значение – в зале больше делать нечего.

Я все время боялась, что вернется фотограф или мимо пройдет кто-нибудь из гостей и заметит, как я вожусь с замком. Но он щелкнул, и я рванула дверь. На столе посреди комнаты лежали мятые пиджаки, пустые подносы, разноцветные салфетки, блокнот, саксофон, микрофоны, барабанные палочки, фейерверк и бог знает что еще, а еще одинокий гамбургер на тарелке.

Никакой фотокамеры.

Я покрылась холодным потом, обшаривая комнату глазами в тридцатый раз. Под столом валялась большая сумка. Из нее торчала тренога, наводя на мысль, что остальное содержимое тоже связано с фото. Я колебалась, но боязнь разоблачения пересилила этику. В конце концов, я не собираюсь красть камеру, просто воспользуюсь ею на несколько минут.

Пытаясь разобраться, как удалить только одну фотографию, а не все сразу, я услышала, как Чарли Таннер тихо произнес:

– Почему-то я совершенно не удивлен.

Я застыла, вскинув глаза. Таннер стоял у входа, элегантно прислонившись к косяку открытой двери.

– Я ужасно не фотогенична, хотела проверить, как вышла на фотографии. – Слова вырвались раньше, чем я успела их обдумать. Испуг прошел через меня, замерев в кончиках пальцев.

– Неужели? – Он воздел глаза к потолку и усмехнулся. – И именно поэтому ты бродила среди гостей, как сомнамбула, – покивал он. – Последние полчаса я пытался разобраться в логике твоих хаотичных перемещений, пока не понял, что ты следишь за фотографом. Так значит, неудачный снимок – самая большая трагедия в твоей жизни? – он усмехнулся. – Знаешь, трудно поверить, учитывая тот факт, что иногда ты без всякого смущения ходишь в разных кроссовках.

Что за чушь? Такого не может быть. Хотя… Почему иногда правые и левые кроссовки обнаруживаются в совершенно разных местах?

Я нашла нужную кнопку и нажала «Удалить». Облегчение было колоссальным. Проверить бы и остальные фотографии. Вдруг я «засветилась» на других снимках? Но Таннер все еще стоял у двери и с интересом наблюдал за моими действиями.

– Ну, давай, придумаешь что-нибудь еще?

Я возмутилась. Он просто издевается.

– Не ваше дело. Я не обязана перед вами отчитываться о том, что происходит вне работы.

Он резко стал серьезным, глаза потемнели.

– Ошибаешься –