Уроки милосердия - Джоди Пиколт

— Да уж, — протянула я, пытаясь перевести толкование Йосека в шутку. — Похоже, от тебя ничего не утаишь.

— Минка Левина, ты нечто особенное! — заявил он. — Я никогда не встречал такой девушки, как ты. — Он переплел свои пальцы с моими, поднес мою руку к губам и поцеловал, неожиданно став галантным.

Это были старомодные, какие-то рыцарские слова, и я вздрогнула. Попыталась запомнить свои ощущения, которые внезапно стали ярче — вплоть до электрического света, который танцевал на моей ладони, как летом молния в поле. Мне хотелось рассказать Даре все до мельчайших подробностей. Хотелось вписать это в свою историю.

Не успела я составить в уме перечень воспоминаний, как Йосек обхватил мою голову ладонями, притянул к себе и поцеловал.

Это был мой первый поцелуй. Я чувствовала пальцы Йосека на своем затылке, его колючий свитер под своей рукой. Мое сердце — словно фейерверк: когда его наконец-то подожгли, весь порох должен был куда-то деваться.

— Что ж… — через секунду протянул Йосек.

Я откашлялась и оглянулась на других посетителей. Думала, что окружающие будут на нас таращиться, но нет, все были заняты своими разговорами, жесты разрезали сигаретный дым…

Я на секунду представила себя с Йосеком… Мы живем за границей, работаем за одним столом. Вот он сидит, закатав по локти рукава белой рубашки, и яростно печатает статью, чтобы успеть в срок. А вот я — грызу кончик карандаша, добавляя последние штрихи к своему первому роману.

— Йосек Шапиро! — воскликнула я, отстраняясь. — Что на тебя нашло?

Он засмеялся.

— Наверное, всему виной эти разговоры о чудовищах и влюбленных в них дамах.

Дара советовала мне изображать недотрогу. Уйти, заставить Йосека бежать следом… Для Дары любые отношения — игра. Я уже устала от попыток постичь ее правила.

Не успела я ответить, как двери кафе распахнулись и в зал ворвались солдаты СС. Они начали избивать посетителей дубинками и переворачивать стулья прямо с сидящими на них людьми. Упавших на пол стариков топтали и били ногами, женщин отбрасывали к стене.

Я застыла на месте. Я уже оказывалась рядом с солдатами, когда те проходили мимо, но никогда не бывала в такой ситуации. Они выглядели огромными, неуклюжими животными в тяжелой зеленой шерстяной форме. Стиснутые кулаки и серебристые глаза, блестящие, словно слюда. От них пахло ненавистью.

Йосек толкнул меня к кухонной двери.

— Беги, Минка! — прошептал он. — Беги!

Я не хотела оставлять его одного и схватила за рукав, пытаясь потащить за собой, но за другую руку его уже держал солдат. Последнее, что я увидела, прежде чем повернулась и сломя голову бросилась бежать, — удар, после которого из сломанного носа и рассеченного виска Йосека брызнула кровь, а сам он рухнул на пол.

Солдаты вытаскивали посетителей из кафе и заталкивали их в машины. Я выбралась через окно кухни и, насколько могла естественно, пошла в противоположном от «Астории» направлении, а когда почувствовала, что удалилась на безопасное расстояние, бросилась бежать. Я подвернула ногу из-за туфель на каблуках, поэтому сбросила их и бежала дальше уже босиком, хотя на дворе стоял октябрь и ноги ужасно мерзли.

Я продолжала бежать, даже когда в боку закололо, даже когда распугала, словно голубей, стайку маленьких попрошаек. И побежала еще быстрее, когда женщина, толкающая тележку с овощами, схватила меня за руку, чтобы узнать, все ли у меня в порядке. Я бежала полчаса, пока не оказалась в булочной отца. Баси за кассой не было — наверное, пошли с мамой за покупками, — но колокольчик над дверью зазвонил, поэтому отец сразу узнал, что кто-то пришел.

Он вышел из кухни — широкое лицо блестело от жара каменной печи, борода была в муке. Его хорошее настроение мгновенно испарилось, когда он увидел мое лицо: потекший от слез макияж, босые ноги и растрепанные волосы.

— Минуся, — воскликнул он, — что случилось?

И я, которая мнила себя писательницей, не могла найти слов не только для того, чтобы описать, что произошло, но и просто сказать, что все изменилось, — как будто Земля немного сошла с орбиты, стесняясь Солнца, поэтому нам теперь придется учиться жить в темноте.

Всхлипнув, я бросилась отцу в объятия. Я изо всех сил пыталась быть космополитом, а оказалось, что больше всего я хотела остаться маленькой девочкой.

Но в одно мгновение я повзрослела.

В тот вечер мир перевернулся с ног на голову — меня не наказали. В другое время меня бы отправили в комнату без ужина и по крайней мере на неделю запретили бы видеться с Дарой. Разрешили бы только в школу ходить. Но когда мама услышала, что произошло, она крепко прижала меня к себе и уже не спускала с меня глаз.

Прежде чем выйти из дому, папа, крепко обняв меня, окинул взглядом улицу, как будто боялся, что в любую минуту из переулка могут выскочить враги (а разве он мог ожидать другого после того, что я ему рассказала?), и мы отправились к отцу Йосека на работу. Мой отец познакомился с ним в синагоге.

— Хаим, — серьезно сказал он. — У нас новости.

Он попросил меня все рассказать отцу Йосека — начиная с того момента, как мы пришли в кафе, и до той минуты, когда я увидела, как солдат бьет Йосека железным прутом. Я заметила, как его отец побледнел, увидела, как его глаза наполнились слезами.

— Они увозили людей на грузовике, — сказала я. — Не знаю куда.

На лице мужчины отразилась борьба — надежда боролась со здравым смыслом.

— Вот увидишь, — негромко сказал отец. — Он обязательно вернется.

— Да, — кивнул Хаим, как будто хотел убедить себя самого. Потом поднял голову и словно удивился, что мы продолжаем здесь стоять. — Мне пора. Я должен рассказать все жене.

Когда после обеда пришла Дара, чтобы узнать, как прошло мое свидание с Йосеком, я попросила маму, чтобы она извинилась от моего имени, сославшись на мое плохое самочувствие. В конце концов, это была правда. Само свидание настолько померкло перед огненной бурей событий, что я уже не помнила, как же оно, собственно, прошло.

Папа в тот вечер только поковырялся в тарелке и после того, как посуда была вымыта, куда-то ушел. Я сидела в кровати, плотно зажмурившись, и спрягала немецкие глаголы. «Ich habe Angst. Du hast Angst. Er hat Angst. Wir haben Angst». («Я боюсь. Ты боишься. Он боится. Мы боимся»).

Wir haben Angst.

В комнату вошла мама и села рядом со мной.

— Думаешь, он жив? — задала я вопрос, который никто не решался произнести вслух.

— Ох, Минуся, — вздохнула мама. — У тебя богатое воображение.

Но руки ее дрожали, и она попыталась скрыть это, потянувшись за щеткой на прикроватной тумбочке. Она нежно повернула меня так, чтобы я сидела спиной к ней, и принялась расчесывать мои волосы, как расчесывала, когда я была маленькой.