Призраки не плачут - Ли Энн

Том рассказывает историю о Беверли Уолш и сообществе соседей. Люди смеются. Я выдаю то, что могло бы сойти за улыбку, и играю роль парня, который держит себя в руках. Парень, которому место на Сидар-стрит.

Парень, который не просто трахнул пальцем единственную женщину, которую когда-либо любил, в переулке, а потом сказал ей, что она ничего не значила.

Стакан в моей руке все еще наполовину полон, когда Том предлагает снова наполнить его. Я качаю головой.

— Завтра рано вставать. Инспекция фундамента.

Это ложь. У меня нет никаких планов. Но мне нужно уйти до того, как маска треснет или кто-нибудь задаст неправильный вопрос, и я развалюсь на части в гостиной незнакомца.

— Конечно. Заходи в любое время. Дверь всегда открыта.

Холодный воздух ударяет мне в лицо, когда я выхожу на улицу, и впереди маячит мой дом, темный и пустой. Я захожу внутрь, запирая за собой дверь. Проходя через гостиную, я опускаюсь на диван, обхватываю голову руками и позволяю правде, которой избегал с тех пор, как попал в бар, овладеть мной.

Я могу пить, пока у меня не перестанут дрожать руки. Я могу окружить себя незнакомцами, поболтать о чем угодно, лишь бы отвлечься от воспоминаний о ней.

Но ничто из этого никогда не смоет ее вкус, память о ней или знание того, каким монстром я являюсь на самом деле.

И, может быть, в этом весь смысл. Может быть, это именно то, чего я заслуживаю.

Глава тридцатая

ЛИЛИ — 18 ЛЕТ

Зал для частных приемов в «Салливане» наполнен музыкой и смехом. Весь мой выпускной класс находится здесь, занимая каждый дюйм пространства. Диджей, которого наняла мама, делает музыку громче, и танцпол заполнен телами, движущимися в мерцающем свете ламп. От толпы исходит жар, отчего воздух становится густым и спертым. Мое платье из красного шелка, которое стоило больше, чем я хотела, чтобы потратила мама, прилипает к моей коже.

На столе в одном конце комнаты стопка подарков, а на другом — еда. Люди продолжают поздравлять меня с днем рождения и говорить о том, какая это отличная вечеринка. Я улыбаюсь, киваю в нужное время, но мой взгляд продолжает скользить ко входу.

— Он не придет. — Кэссиди появляется рядом со мной со свежим напитком. Она не спрашивает, кого я ищу. — Ты же знаешь, что он этого не сделает.

— Я оставила приглашение в его шкафчике. — Я беру стаканчик, мне нужно чем-то занять руки, кроме того, что скручивать их вместе. Пластик холодный и скользкий от конденсата. — Я хотела, чтобы он пришел. Все остальные здесь. Его нельзя оставлять в стороне.

Она сжимает мою руку, в ее глазах светится понимание. Она единственная, кто знает о записках, которыми мы обменивались, о моих визитах к нему на старую фабрику и о том факте, что я поцеловала его. Он по-прежнему не обращает на меня внимания в школе, но когда мы одни, все его внимание приковано ко мне. Он заставляет меня чувствовать себя самым важным человеком в мире.

— Торт готов! — Голос мамы перекрывает музыку за несколько секунд до того, как она выкатывает огромное творение. Три яруса красного бархата со свечами, сахарными цветами и бенгальскими огнями. Все толпятся вокруг, щелкают телефонами, чтобы запечатлеть момент.

— Загадай желание, милая, — зовет папа.

Я закрываю глаза. Единственное, что я могу видеть, — это он. Один на этой фабрике, с его книгами, тишиной и холодом, просачивающимся сквозь стены. Это упрощает мое желание.

Я хочу, чтобы он был в безопасности. Чтобы ему было достаточно всего. Чтобы он позволил мне помочь.

Я задуваю свечи, все ликуют, и вечеринка продолжается вокруг меня. К полуночи люди начинают разбредаться группами, обнимая меня и выкрикивая последние пожелания ко дню рождения, уходя. Мама занята уборкой и не замечает, когда я беру контейнер и наполняю его куриными крылышками, макаронным салатом и бутербродами. Я добавляю толстый ломтик торта, тщательно завернутый в салфетку.

— Хочешь, я тебя прикрою? — Позади меня раздается голос Кэссиди.

Я поворачиваюсь лицом к своей лучшей подруге.

— А ты бы смогла? Я не могу отдыхать, не убедившись, что с ним все в порядке.

Она обнимает меня.

— С днем рождения, Лили. Просто будь осторожна, ладно? В той части города небезопасно так поздно ночью.

Поездка от «Салливана» до фабрики занимает всего десять минут. Я паркую машину в темном углу, куда не попадают уличные фонари, беру сумку и еду и пробираюсь по усеянной мусором земле ко входу.

Мое вечернее платье было сшито не для того, чтобы пробираться через заброшенные здания или выходить на улицу в холодную погоду. Шелк цепляется за ржавый металл, разрываясь с тихим звуком, который заставляет меня вздрагивать. Мои каблуки слишком громко стучат по разбитому бетону, объявляя о моем присутствии всем, кто может слышать… надеюсь, что никто.

Вокруг меня маячит фабрика, сплошные тени и разложение, в воздухе витает тяжелый запах ржавчины и старого масла. Но мне все равно. Ничто из этого не имеет значения больше, чем мальчик, которого я здесь хочу увидеть. Я знаю, что он будет раздражен, увидев меня. Поначалу он всегда так делает. Посуда в моей сумке дает мне повод быть здесь.

Впереди знакомое свечение отмечает его угол, свет от фонаря на солнечной батарее, который я принесла для него пару недель назад. Он читает. Он всегда читает, когда я нахожу его. Книга прислонена к его коленям, повернута так, чтобы на нее падал свет. Его толстовка с капюшоном задрана, защищая от декабрьского холода, ткань истончена на локтях. Напряжение натягивает его плечи, когда он слышит мои шаги, его тело замирает, что означает, что он оценивает уровень угрозы. Затем его голова поворачивается, и он видит меня.

— Ты пропустил мою вечеринку. — Это не то, что я хотела сказать, и я прикусываю губу.

Его взгляд возвращается к книге.

— Не совсем в моем вкусе.

— Я оставила тебе праздничную еду и торт. — Я ставлю свою сумку.

— Не нуждаюсь в благотворительности, Лили.

— Это не благотворительность. — Я опускаюсь рядом с ним так близко, что наши плечи почти соприкасаются. Холод от пола проникает мне под платье. — Это мой праздничный торт, и я хотела поделиться им с тобой.

Он поднимает руку, и его глаза встречаются с моими. У меня болит сердце от того, что я вижу в них. Усталость, голод и настороженность. Я беру его за руку, провожу пальцами по костяшкам. Они красные и потрескавшиеся