Все страсти мегаполиса - Анна Берсенева

Когда Соня уезжала в Москву, Анна Аркадьевна взяла с нее слово, что она найдет возможность брать уроки рисунка.

– Мне не хотелось бы, Сонечка, чтобы вы оставили мысль о поступлении в училище, – словно извиняясь за свою настойчивость, объяснила она. – Ведь как может статься? Работа у вас будет интересная, она вас увлечет, вы быстро начнете приобретать необходимые навыки, у вас ведь отличные способности. И вам станет казаться, что учеба – это не очень-то и нужно. А это не так! – горячо добавила она. – Гример – это не только пальцы. Это знания, Соня. Отчасти такие, знаете ли, страстные знания, которые касаются души человеческой. А отчасти, я бы сказала, знания внятные, знания просто – по истории прически, по скульптуре. Их надо получить, не теряя головы.

– Не волнуйтесь, Анна Аркадьевна, – улыбнулась Соня. – Я голову не потеряю.

Работа в самом деле увлекла ее. И навыки она действительно приобретала быстро. Но выполнять обещание все-таки следовало.

Об уроках для Сони договорился Максим Глен. Он и сам заканчивал Театральное художественно-техническое училище, как и большинство московских гримеров, притом лучших из них, поэтому знал, что именно требуется Соне для подготовки к экзаменам.

– Год позанимаешься, все освоишь, – уверенно сказал он. – Ты быстро соображаешь. И руками, и головой.

И она стала ходить к педагогу по рисунку. Правда, по его виду невозможно было предположить, чтобы он мог чему-нибудь научить. Весь он был какой-то узкий, томный, с распущенными по плечам роскошными кудрями. Но Соня доверяла Глену, да и сама быстро убедилась, что его приятель по имени Лавр – толковый парень. А что богема беспросветная, к тому же гей, так ведь у каждого свои тараканы в голове и во всех прочих местах.

Лавр давал ей уроки два раза в неделю у себя в мастерской в доме на Нижней Масловке. Это был знаменитый дом, в котором всегда жили художники; весь он был увешан мемориальными досками. И, в общем, было вполне естественно, что он притягивал к себе именно богему, а не инженеров или врачей.

– Здесь стены намоленные, – с важным видом заявлял Лавр.

Соня едва сдерживала улыбку.

Он называл ее Сонкой: оказывается, так звали девушку, которая то ли одновременно, то ли поочередно была любовницей Маяковского и Северянина и из-за которой между ними разгорелось почти такое же соперничество, как из-за стихов.

Пока Лавр приобщал Соню к азам искусства в дальней части своего чердачного лофта, во всех остальных частях собирались люди самого живописного вида и настроения. Они пили, болтали, ругались, иногда дрались. Лавр не обращал на все эти проявления художественных натур ни малейшего внимания.

На Сониной памяти он принял участие в событиях только однажды. Молодой режиссер Андрюша схватил нож и заорал на свою подружку Киру:

– Если эта женщина сейчас же отсюда не уйдет, я начну резать людей!

Кира в ответ заорала:

– Ничтожество! Бездарность! Я тебя все равно люблю! Мне незачем жить! Под машину брошусь!

Она схватила свое пальто и побежала к выходу.

– Сонка, тени погуще положи, – невозмутимо велел Лавр.

После этого он подошел к Кире, которая возилась с замком входной двери, и сказал:

– Ну куда ты пойдешь? Смотри, у тебя и ботинки нечищены.

Кира оторопело посмотрела на свои ботинки, потом на Лавра – и осталась.

Но правильно класть тени в карандашном рисунке он научил Соню безупречно. И многому другому научил тоже.

Соня не понимала, почему при такой хорошо поставленной технике Лавр пишет картины, состоящие сплошь из бесформенных пятен. Однажды она видела, как происходит создание шедевра: Лавр просто скручивал крышки баночек с краской и выплескивал их содержимое на кусок оргалита.

– Лаврик, ты что, правда думаешь, что вот это и есть искусство? – без лишних церемоний поинтересовалась она.

– Ты, Сонка, как мой папа, ей-богу, – скривился Лавр. – Тот мне однажды экзамен устроил: нарисуй собаку, чтоб была похожа.

– Зачем ему твоя собака? – улыбнулась Соня.

Она уже знала, что отец Лавра был ректором одного из самых престижных художественных вузов.

– А затем, что, если, видите ли, я собаку умею похоже рисовать, значит, моя мазня – это не мазня, а в самом деле концепт. А если не умею, то он мне помещение для вернисажа выбивать не намерен.

– Нарисовал собаку?

Соня чуть не расхохоталась.

– А что оставалось делать? Выставляться-то надо. А насчет того, что пятна – это не искусство, ты зря. Взгляни как-нибудь на досуге на ранние картины Пикассо.

– И что я увижу?