Порочная страсть - Колин Маккалоу

Какой же все-таки идиот полковник Чинстреп, если подозревал Майкла в убийстве! Жаль, он не мог видеть эту сцену своими глазами: его подозрения развеялись бы вмиг. Наверное, ни один мужчина не горевал так по поводу смерти другого мужчины, как сержант Майкл Уилсон. Он вполне мог убить Даггета: ночью ее не было в комнате достаточно долго, чтобы Майкл успел добраться до барака «Икс», зарезать Люса и вернуться обратно, – но не сделал этого, ничто не убедило бы ее в обратном. Пожалуй, Майкл был прав: останься он в бараке «Икс», и Люсу не пришлось бы убивать себя. Даггет все же одержал над ней победу: полную, окончательную.

Боже правый, что за неразбериха! Все ее желания, побуждения и мотивы безнадежно спутались в один клубок. Зачем она увела Майкла из барака? Тогда ей казалось, что это правильно, что иначе нельзя, или она просто ухватилась за представившуюся возможность заполучить Майкла? В отделении «Икс» им не удалось бы остаться наедине: обитатели барака всегда ревниво следили, сколько времени она уделяла каждому, – но мужчина есть мужчина. По существу, она сама набросилась на него, прервав прелюдию: сцена в бане так и не получила завершения. Так стоило ли винить его в том, что он не упустил случая воспользоваться женщиной вместо мужчины?

Слезы высохли, и Онор подошла к зеркалу. Плакала она недолго, веки не успели покраснеть и опухнуть. Вот и хорошо. Сестринский платок сбился набок – шляпа долга, что никогда еще ее не подводила. Любовь может предать, а долг – нет: с долгом всегда все ясно. Она бесшумно выдвинула темный потайной ящик в своей душе и, опустив в него любовь, поправила платок. Из зеркала на нее смотрели холодные, бесстрастные глаза: точь-в-точь как у той сестры, что много лет назад заявила: «…дело безнадежное, заранее обреченное на неудачу». Онор отвернулась от своего отражения и спокойно проговорила:

– Все. Я готова проводить вас туда, где вам сейчас самое место.

Майкл, спотыкаясь, шел по дорожке рядом с сестрой, но так глубоко переживал несчастье, что едва замечал ее. Его кошмар не просто грозил повториться, но уже начался и на сей раз обернулся пожизненным заключением: теперь он обречен прожить вечность в этом аду. Отчего так вышло? Что он сделал? Из-за него мер человек. Должно быть, в нем какой-то изъян. Он, как Иона^[28], приносит несчастье.

Слишком велик был соблазн лечь в ее постель, вдохнуть запах ее простыней, прижаться к впадине, оставленной ее телом… Теперь она сожалела об этом, но тогда – нет. Он отдал ей всю свою любовь, которой прежде не знал. Это казалось мечтой, волшебным сном. И чудо это случилось после безобразной, отвратительной сцены; после пережитого жгучего стыда, когда его застали голым рядом с Люсом Даггетом; после тех страшных минут, когда он растерял остатки человеческого достоинства и превратился в зверя, когда ясно понял, что тоже жаждет крови.

Перед глазами у него мелькало ухмыляющееся лицо Люса, в ушах звучал его издевательский смех. Вот Люс изумленно вскидывает брови, потому что Майкл вызвался убрать за ним мусор, вот стоит голый в бане, не в силах поверить, что его предложение встретило отпор. Жалкий глупец не подозревал, что смерть уже нависла над ним дамокловым мечом. Тупой придурок! Так Люс назвал однажды его, и теперь Майкл бросал эти слова в лицо его призраку. Чертов придурок! Неужели он не чувствовал, что напрашивается? Неужели не знал, что война подавляет волю, притупляет в человеке инстинктивное отвращение к убийству и убийство становится обыденностью? Конечно, нет. Он ведь никогда пороха не нюхал: всю войну просидел в канцелярии штаба артиллерийского полка.

У него больше нет будущего, а может, никогда и не было. Бен говорил, человек сам навлекает на себя проклятие. Это несправедливо. О боже, как же он зол! А ее, ту, кого он не знал, ему теперь никогда уже не узнать. Она смотрела на него как на убийцу. Да он и есть убийца – убил надежду.