Хочу тебя ещё - Суон Хантли

— Ты была плохой девочкой, и ты это знаешь. И теперь ты будешь готовить и убираться весь день, каждый день, пока не выплатишь мне весь долг.

Она сказала это не резко, а так, словно зачитывала приговор в зале суда:

— Это всего лишь факты, милая. Как ты собираешься учиться, если я тебя не научу?

Я еле смогла открыть рот, чтобы спросить:

— Что мне нужно почистить?

Что-то определённо было не так с моей челюстью.

— Всё. А когда закончишь, начинай сначала, — она упёрла руки в бёдра. — Хочешь знать, почему я прятала от тебя подарок Энди?

— Почему?

— Чтобы посмотреть, влюбишься ли ты в меня, — она погладила мою распухшую щеку. — И ты влюбилась. Ты жалеешь об этом?

— Нет.

— Я говорила тебе, что если когда-нибудь соврёшь мне, я узнаю, — прошептала она.

Я ничего не сказала.

— Принеси мне завтрак в постель, пожалуйста. Хрустящие хлопья с корицей. Принеси целую упаковку.

— Ладно, сладкая моя, — я поцеловала её.

Она что-то заподозрила:

— И веди себя хорошо. Так будет лучше.

Сохранять видимость хорошего поведения было не лучшей мыслью. Но по-другому было нельзя. Если буду её слушаться, у меня меньше шансов схлопотать в табло. Если буду готовить и убирать несколько дней без нареканий, тогда, возможно, она разрешит мне выйти на улицу — "Эй, не возражаешь, если..." — а затем, как только дверь откроется, я сбегу.

Или я возьму её телефон, когда она отвернётся — или когда заснёт? — и открою дверь с помощью того приложения, которое она использует для этого, и тоже сбегу.

Так или иначе, я сбегу.

А у ворот будет стоять толпа, готовая меня сфотографировать.

Но что, если я буду недостаточно проворна? Что если она достанет пистолет? Неужели тогда она меня расстреляет? Как быстро мне бежать в таком состоянии?

Когда я вошла в ванную, ноги чувствовали себя хорошо – уже хорошо. Но руки болели, особенно левая — это нехорошо. Мне нужно принять ещё ибупрофена. Я подошла к аптечке.

При виде своего лица в зеркале я впала в состояние шока, и моё отражение размылось примерно на 10 секунд. После этого боль усилилась. Так ребёнок царапает колено, а с ним часто всё в порядке, пока он не увидит рану. От вида раны ребёнок начинает плакать. Я вспомнила, что читала однажды про такое.

Я уже видела свои раны, но утром они выглядели хуже. Синяки потемнели. Лицо представляло собой головоломку искажённых очертаний. Как Джейн может поручать мне работу по дому, когда я так выгляжу? Это меня пугало. Это также отвечало на мой вопрос. Если я сбегу, тогда да, она меня расстреляет.

Я приняла две таблетки ибупрофена, почистила зубы, в гардеробной натянула тренировочный костюм и вернулась в спальню.

Джейн оторвала взгляд от телефона:

— Сегодня никаких тренировок.

— Хорошо.

Я спустилась вниз. Бассейн смеялся надо мной. И высокая живая изгородь тоже. Всё снаружи гудело, кипело жизнью и вращалось. А здесь, внутри, было душно, как в гробу.

Я поставила чайник на плиту, достала из морозилки пакет со льдом, прижала его к челюсти и держала так, глядя на раковину, которая была забита грязной посудой. На стойке были рассыпаны панировочные сухари и комья джема.

Я открыла холодильник. Она съела почти всю нашу еду. За один день? Мои энергетические батончики полностью закончились. В кладовке осталась только одна коробка хрустящих хлопьев с корицей. Я схватила её вместе со старым полупустым пакетом мюсли, отправила горсть в рот и поморщилась. Глаз камеры на кухне наблюдал за мной, так что я, возможно, морщилась дольше, чем это было необходимо.

Я налила два кофе, добавила в свой стакан холодной воды и выпила его залпом, потому что не хотела заставлять её ждать. Я положила ей на поднос завтрак: кофе, коробку хлопьев, пакет молока. Тяжесть подноса вызвала раскалывающую боль в плечах и пронзила череп. Я думала только о смерти.

Когда я умру?

Это случится в доме?

Или на лужайке, где она меня расстреляет?

Или в кресле-качалке лет через 50?

Где тогда будет Джейн?

Когда я вошла в спальню, она разговаривала по телефону.

— Нет, — говорила она. — Ни в коем случае.

Я поставила поднос на кровать.

— Перестань задавать мне одни и те же вопросы! Без комментариев! — она повесила трубку, глубоко вздохнула и открыла коробку с хрустящими тостами с корицей. — Хотят, чтобы я сделала заявление. Но пока я бы предпочла держать всех в замешательстве.

Она наполнила миску до краёв, и огромное количество молока разлилось по простыням.

— Тем временем у ворот 22 парня. 22! Люди просто обожают страдания. В частности, упавших звёзд. "О, смотрите, она упала с позолоченной вершины горы!" От этого твари дрожащие этого мира чувствуют себя не такими одинокими.

Она захрустела хлопьями — кусок приземлился ей на грудь, прямо поверх старого пятна от макарон. С набитым ртом она продолжала говорить:

— Посмотри, во что ты превратила нашу жизнь, Зара. Несносная девчонка, которая будет весь день убираться, — она прожевала, проглотила и задумалась. — Я не знаю, как это ещё исправить.

— Я уверена...

— Это игра на поражение, — она снова захрустела. — Выиграть невозможно.

— Это последняя коробка хлопьев, — сказала я. — У нас осталось не так уж много еды.

Она рассмеялась:

— И что, милая, мне теперь делать? Закажи что-нибудь? Кто сходит за этим к воротам? Не я. А тебе вообще нельзя в таком виде показываться на люди.

— Хочешь, я схожу посмотрю, что у нас в саду? Я могла бы хотя бы захватить несколько персиков.

— Хa! Ты считаешь меня идиоткой?

— Нет, не считаю.

— На твоём месте я бы подумала, как отсюда сбежать.

— Я думаю о другом.

— Не ври мне!

Я уставилась на неё: розовые щёки, красивые глаза, спутанные волосы, отчаяние, мудрость. Она ребёнок и одновременно женщина, которую я встретила. Она та, кем является сейчас.

Как я умру? У неё на руках?

40

Убирая дом, я разрывалась между щемящей сердце тревогой и странным состоянием капитуляции, будто словно я нахожусь в самой глубокой части океана, где всё спокойно.

Где её пистолет?

На сколько дней хватит еды?

Что сейчас говорят о нас в