Эта башня во мне - Надежда Викторовна Ожигина

Вот и сейчас Северный Жуз, союз азиатских исподов, суетно ищет, куда примкнуть, за кем померещится главная выгода.

Новый крик, немного испуганный. А вслед за ним понеслось, как из помойной ямы:

– Э, братишка, спрячь балалайку! Достала китайская тягомотина. Умеешь на домбре, вот скажи, смогёшь?

– Успокойся, брат! – кто-то встал на защиту ни в чем не повинного музыканта. – Хорошо играет, душевно. Ты чего обкурился, родной, чем кальян заправлял, поделись, а? Разве ж то балалайка? Совсем ты фармазон некультурный.

– Кто некультурный? – взъерепенился первый. – Я некультурный? А ты кто такой?

Слабо тренькнули струны. Кондашов вздохнул. Нужно спасать артиста, пока не попал в замес. Ведь и в самом деле играл хорошо, расслабляюще, ненавязчиво. Под такую музыку приятно думать и обсуждать вопросы государственной важности.

Дверь на террасу открылась, выпустила на волю кумар от кальянов, скопившийся под потолком. И злосчастного музыканта. Тот жадно втянул свежий воздух, прижимая к груди семиструнный цинь. Заметил Кондашова, засомневался, оглянулся на полутемный зал. Петр Иванович улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. Таланты и поклонники, пьеса в двух частях. На ловца и зверь, мой драгоценный.

Труппа артистов подобралась крутая. Танцовщиц быстренько расхватали, растащили по кабинетам, а вот музыканты держались долго, отрабатывая гонорар. Они оделись на древний манер, будто ограбили костюмерную очередной китайской дорамы. Длинные халаты-ханьфу, с расшитыми поясами и летящими рукавами, в которых, если верить дорамам, умещалось полмира и кошелек в придачу. Тонкие ткани покрыты вышивкой, такой легкой и утонченной, что хотелось приблизиться и рассмотреть, изучить каждый стежок. Кроме ханьфу на всех музыкантах были изящные полумаски, то ли чистое серебро, то ли умелое серебрение, имитация старины.

Кондашов, выбирая репертуар, заказывал не песни, а набор инструментов, точно прораб в строительной лавке. Были пипа, бамбуковая флейта-дидзы, флейта-сяо, шен. И, конечно, гуцинь, разве можно обойтись без китайского чуда, названного «драгоценностью мудрецов»! Он-то и оказался самым стойким из всех. Вернее, его владелец.

Петр Иванович прищелкнул пальцами, и мгновенно один из столиков на безлюдной и тихой террасе накрыли расшитой скатертью и уставили кувшинчиками с вином, чашками с рисом, овощными закусками.

– Проходите, любезный, – позвал Кондашов. – Располагайтесь, где вам удобнее. Дайте отдых чудесным пальцам, извлекающим столь дивные звуки. Выпьем по чашке вина, любуясь ослепительной панорамой.

Музыкант чуть запнулся, но спорить не стал: поклонился – согласно образу, под прямым углом, сложив руки в кольцо. Бережно пристроил в сторонке гуцинь, присел, оправив рукава халата.

Лето в Москве, а несчастный китаец с эдакой кучей тряпья на плечах! Даже Кондашов скинул пиджак, оставшись под солнцем в светлой рубашке с расстегнутым воротником. А этот бедолага – в ворохе тканей да еще и в маске на пол-лица! Интересно, как в этом костюме в древности в туалет ходили? И сейчас-то проблемно на унитазах, а тогда, в отсутствие современных удобств – в белых шелках по выгребным ямам?

– Жарко, – признался наймит, верно истолковав любопытство хозяина.

Голос – бархатный до мурашек, ниже, чем ожидал Кондашов, при эдаком хрупком телосложении.

– В древности все было слишком, что на Западе, что на Востоке. У нас ткани одна на другую, вроде термоса для тела под нещадным солнцем. А как справлялись железные рыцари, идущие Крестовым походом? Каково им было в песках Палестины?

Кондашов самолично взял в руки чайник, наполнил чашки прозрачным вином. Предложил гостю палочки и закуски.

Тот кивнул с благодарностью, приподнял чашу, благословляя московского барина, хозяина исподнего Дома. Но едва пригубил, поставил на стол, жадно набросившись на закуски. Ну конечно, это Москва златоглавая успела и позавтракать, и пообедать. А несчастный гуцинист все играл и играл, пачкая кровью струны из шелка.

– И как на ваш современный вкус все излишества старины дремучей? – Кондашов благодушно подвинул тарелки поближе к изможденному музыканту.

– Чертовски неудобно, – признался тот, звеня по фарфору чашки изящными палочками из бамбука. – Рукава – сплошное мучение. Это в фильмах все красиво и просто: ткани развеваются по ветру, подчеркивая стать героя. И оружие, и место хранения, и салфетка после обеда. А по жизни вечно – то макнешь не туда, то вокруг руки обмотает, будто сам себя спеленал. И подол еще, не порвешь, так споткнешься. Но что поделать, дорамы рулят, посетители жаждут аутентичности.

Он очень складно говорил по-русски, лишь слегка смягчал и тонировал звуки. За серебряной маской не разглядеть, кто там спрятался в глубине, закрыты и нос, и скулы, видна только нижняя часть лица и темные глаза из щелей-бойниц. Но по шее, по ярким красивым губам и по тонкому контуру подбородка рисовался некто весьма привлекательный, что лишь раздразнивало аппетит.

– Маску не снимите? – предложил Кондашов, жестом намекая на жаркое солнце. – Здесь ветерок, будет полегче.

– Мне уже лучше, – улыбнулся гость, хорошо улыбнулся, радостно, видимо, утолил первый голод. – А маску нельзя снимать по контракту, пока не останусь совсем один. Тот, кто привез нас в Москву, – голос стал тише и намного серьезнее, будто бы китайский артист опасался прослушки в отеле «Пекин», бывшей вотчине НКВД, – в общем, он заставил поклясться, что мы никому не откроем лиц, даже товарищам по проекту. Пока лик остается в тени, Тени не овладеют телом.

Кондашов вздрогнул и всмотрелся внимательней. Что ж, неведомый торговец искусством выиграл первый раунд: серебро хорошо экранировало, защищая владельца от сторонней магии. Любопытство уже зашкаливало.

– Имени тоже не назовете? – спросил Петр Иванович конспиративным шепотом.

Музыкант рассмеялся и допил вино:

– Синг Шё, но прошу, сохраните секрет. Это творческий псевдоним, переводится как Звездный Змей.

Кондашов снова наполнил чаши:

– Вы ведь слышали, кого я ищу. Не могли не слышать, не так ли.

Синг Шё напряженно кивнул. Прислушался к каким-то загадочным звукам, то ли внешним, то ли внутри себя. И порывисто встал из-за стола.

– Осталось пять минут, и контракт закрыт, уважаемый господин Кондашов. Вы заказывали труппу до трех часов. Продления договора не будет.

Петр Иванович оценил и порывистость, и намеки. Синг Шё мог просто соврать, сослаться на усталость, в конце концов. Молодой китаец хотел сотрудничать!

– Тогда сыграйте мне напоследок, – ласково предложил Кондашов. – Что-нибудь изящное для созерцания этих прекрасных видов. Я где-то читал, что игра на гуцине – один из способов духовной практики. Так захотелось постичь искусство!

И положил на столик визитку.

– Я даю уроки, – улыбнулся Синг Шё, краем глаза взглянув на кусочек бумаги. – Напоследок, говорите… Ну, хорошо. Поиграем, господин Кондашов.

Синг Шё вскинул цинь на соседний столик стремительным,