Ее безумные звери - Э. П. Бали

Эту форму я не использовала с тех пор, как только начала осваивать свои силы в одиночестве. Но когда тело опускается на пол и вытягивается, а чувства обостряются так, что я улавливаю нервную дробь босой ноги Дикаря по ковру в столовой и тяжелые шаги Лайла в спальне, наступает невероятное облегчение. Я приподнимаюсь, чтобы лучше видеть обстановку; раздвоенный язык скользит наружу, пробуя воздух. Я чую запах своих пар, Юджина и еды на столе. Я скольжу по плитке, чешуя на брюхе даже не чувствует холода.

Чтобы проникнуть в дом змея, я должна мыслить как змея. Нужно настроиться на свою змеиную суть, чтобы не упустить ничего важного. Чтобы не погубить своих мужчин.

Одно из немногих воспоминаний о матери: отец заставлял ее принимать облик кобры всякий раз, когда мы оставались в доме одни, отпуская слуг на праздники. Меня не удивляло, что она может превращаться в разных существ, но мне вдалбливали, что это нужно держать в секрете. Лишь няня Розалина о чем-то догадывалась, ведь она заботилась обо мне с самого рождения и была мне как вторая мать. Но в ту ночь, когда Розалину отослали, отец усадил меня в гостиной, и мы наблюдали, как мама превращается в змею. Он восхищался ее красотой и твердил мне, что кобры — высший вид.

Я искренне верила, что он любит ее.

Я никогда не считала отца добрым человеком. Я видела его гнев, видела наказания, ощущала вполне реальный страх перед его недовольством — если я плохо справлялась с уроками или учителя жаловались на мою забывчивость. Но я думала, что все отцы такие. Считала это порядком вещей и принимала его. Только теперь, оглядываясь назад, я чувствую, как холод пробегает по спине, и замечаю все тревожные знаки.

Мне невыносимо стыдно за то, что я не понимала этого раньше. И еще более стыдно, что я прожила все свои подростковые годы в бунгало, даже не подозревая, что мать томится в темнице.

— Регина. — Голос Лайла за дверью заставляет меня вздрогнуть. — Твоя печаль просачивается сквозь стены.

Я принимаю человеческий облик так быстро, что становится больно. Со стоном отпираю дверь и вижу, что все трое стоят на пороге. Спешно хватаю вещи и натягиваю белье, спортивный топ, черный джемпер и легинсы.

— Тебе не обязательно идти туда, Регина, — говорит Лайл, прислонившись к дверному косяку. — Я просто хочу, чтобы ты это знала.

— Она боится не того, что придется туда идти, — к моему удивлению, произносит Коса. — Верно, Аурелия?

Я вытираю щеки.

— Я просто думала о том, как в детстве проглядела все знаки.

— Дети никогда не несут ответственности за поступки родителей, — говорит Коса с такой яростью в голосе, какой я от него еще не слышала. — Никогда.

Он протискивается мимо Лайла и Дикаря и подходит ко мне, заполняя собой все пространство.

— Дети не обязаны спасать родителей. Не обязаны их защищать. Что бы ни творили взрослые вокруг тебя — это был их выбор. — Он протягивает руку, словно хочет коснуться меня, но, передумав, опускает ее. — И последствия тоже только их.

— Но мама была доброй, — тихо произношу я. — Она этого не заслужила.

— Нет, — соглашается Коса, — не заслужила. Но она не смогла спастись сама. И в этом нет твоей вины.

Тяжелый ком стыда внутри немного ослабевает. Я и не осознавала, как сильно мне нужно было это услышать.

— Спасибо, — шепчу я.

— Самое жестокое, что сделал твой отец, — говорит Дикарь, подходя ближе и беря меня за руку, — это то, что он заставил тебя поверить в свою слабость. Заставил забыть, кто ты есть на самом деле. — Он сияет. — Повезло тебе, что у тебя есть я. Я всегда напомню, что ты… — он легонько щелкает меня по носу, — зубастик, а не нимпин.

От его слов в теле разливается новая сила.

— И еще, — добавляет Лайл, хмурясь, — Селеста до сих пор в шоке от того, что ты угробила ее лифт.

— А я — нет! — восклицает Дикарь. — Крошка, тебе стоит громить побольше лифтов.

Я невольно усмехаюсь.

— Ты готова вернуться в свой старый дом, Аурелия? — серьезно спрашивает Коса. — Готова к тому, что предстоит сделать сегодня ночью?

Я глубоко вздыхаю и киваю, вспоминая лицо мамы.

— Я готова.

* * *

Мы уходим тихо, скрытно, верхом на драконе, чтобы ни Дэмиен, ни кто-либо другой не заподозрил нашего отсутствия. Ракель летит впервые и всячески демонстрирует невозмутимость, но время от времени я слышу приглушенное ругательство — я сижу впереди и придерживаю ее. Ракель одолжила у Минни лыжные очки и толстовку-плед, потому что зима окончательно вступила в свои права, и в ночном небе стоит лютый мороз. Полет занимает чуть больше двух часов, и к тому времени, как мы приземляемся в выбранном парке неподалеку от змеиного квартала, стая Дабу уже развела костер и разбила лагерь.

Мы спешиваемся. Лайл ловко левитирует нас с Ракель со спины Ксандера, и мы направляемся к огню, у которого стоят три высокие фигуры.

Их Регина, Гиацинта Дабу, выходит нам навстречу. Это смуглая женщина, высокая и атлетичная. Золотой пирсинг в брови поблескивает рядом с семейной татуировкой — узором из лотосов и трав, вьющимся полукругом по виску и скуле. На ней серый джемпер и джинсы. Ее пары — женщины пониже, тоже смуглые. Одна в разноцветной шерстяной шали, другая — крашеная блондинка с пирсингом на щеках и в фиолетовом худи.

— Мистер Харкорус, — голос Гиацинты глубокий и мелодичный. — Не знаю, как и благодарить вас за то, что прислали Дикаря освободить нас.

Коса кивает.

— Нам было только в радость. — Он косится на Дикаря, и тот скалится в улыбке.

— Любой повод устроить большой бум! — вставляет мой волк.

Троица женщин мрачно смеется.

— Познакомьтесь с моей Региной, — с гордостью говорит Дикарь, становясь рядом со мной и беря за руку. — Леди Костеплет.

— Зовите меня Аурелия, — говорю я, протягивая руку.

Гиацинта крепко пожимает ее.

— Думаю, Дикарь перегрызет мне глотку, если я так сделаю. Значит, леди Костеплет. — Она улыбается и указывает на свою стаю. — Это мои пары. Сифа и Тейлани.

Обе женщины кивают мне с улыбкой.

— Это и есть заклинание? — с