Три романа о любви - Марк Криницкий

Вздыхает широким вздохом.

— Может быть, пора умереть, Агния…

— Что вы, что вы, барыня!

— Да что же в этом удивительного? Уступить место другим или, правильнее сказать, другой… Нет, скажите, милая Агния.

— Христос с вами, барыня!

— Ну да, я говорю вам, Агния. Я никогда не люблю говорить напрасно. Вы, кажется, знаете мой характер? Теперь для меня нет уже выхода.

Закрыв лицо муфтой, она сладостно плачет. Ей так хорошо жаловаться в этот яркий, скрипучий, морозный день, и так сочувственно слетают с ветвей деревьев пушинки мягкого инея, лаская и ободряя.

И присутствие Агнии напомнило что-то дорогое, близкое, утраченное.

— Я уже решила умереть, Агния. Я не буду жить. Или же… или…

Опять черное, удушливое…

— Вам, барыня, теперь нельзя думать о смерти.

— Почему? Ах, это все равно! Мне надоело уже слышать об этом. Ведь это только слова, а помочь никто, никто не хочет или не может. Я не знаю, отчего так. Я брошена. Я одна, давно-давно. Я устала.

Вдруг она решительно взглядывает на девушку. Белый цвет снега кажется еще белее, и черные стволы деревьев сквозными рядами выступают точно в стереоскопе.

— А вы можете это сделать для меня, Агния? Вы можете быть, конечно, спокойны относительно моей благодарности.

Обе опускают глаза.

— Такие дряни должны получать воздаяние по заслугам. Вот уже скоро почти год, как она на меня навалилась и медленно душит… Она душит меня. Все равно я сама поеду и буду стрелять в нее. Я ее предупредила. Ведь вы знаете, Агния, что я ее предупреждала?

Но девушка молчит, не поднимая глаз.

— Или, может быть, вы думаете, что это честно — вторгаться в семью и кружить голову чужому мужу? Я вас спрашиваю: вы это считаете честным?

— Уж это, конечно… Кто же это будет считать?

Сохраняя неподвижность в лице, она глядит вниз.

— Очень даже сочувственно.

Варвара Михайловна испытывает раздражение.

— Кажется, я ошиблась, рассказав обо всем этом вам?

Отнимает муфту от лица Агния нерешительно взглядывает.

— Вы сказываете, они теперь в Петрограде? Вот они как! Хотят быть вдалеке. Этак для них гораздо вернее. Нешто их там достанешь?

Отряхнув иней с подола, Варвара Михайловна медленно поднимается со скамейки.

— Прощайте, Агния.

— Прощайте, барыня.

Она опять нагибается к ее руке, но Варвара Михайловна отнимает свою.

— Барыня, вы не гневайтесь на меня. Вы дозвольте мне пообдумать.

Обе они молчат.

— Вы меня всегда покидали, Агния. Вы никогда не хотели мне служить так, как могли бы.

— Грех вам так говорить, барыня. И чем же я вам могу в таком деле сослужить? Вы сами знаете… Ах, ax!.. Вот грех!

Она провожает Варвару Михайловну до конца бульвара. Ее глаза бегают, иногда быстро останавливаясь на бывшей госпоже.

— Конечно, поддаваться им зачем же? У вас ведь тоже семейство. Очень, барыня, сочувственно. Я это вполне могу понимать, но ведь что ж тут, барыня, поделаешь? Приходится, видно, терпеть, милая барыня. Наша сестра все так: терпи да терпи!

И вдруг отчетливо выплывает подло издевающееся лицо Раисы. Остановившись, Варвара Михайловна говорит:

— Дальше я пойду одна. Я могу вас видеть сегодня же в пять часов вечера. Вы подумайте. Я говорю это вполне серьезно.

— Слушаю, барыня.

Чтобы скрыть гримасу отвращения, она закрывается муфтой. Но гадкие слова входят в душу, в пальцы, во все, и даже кажется, что это не она их сейчас сказала. Торопливо повернувшись, она уходит. Захватывает дыхание, и отекшие ноги переступают с трудом. Часы на колокольне показывают без четверти три. Стараясь не смотреть, с трудом волочит ноги по площади.

О, пусть ей скажут, почему она неправа!..