Время черной луны - Татьяна Корсакова

У него не только ладони тяжелые, он весь тяжелый. А железобетонный взгляд пошел трещинками: юркие золотистые змейки на сером фоне. Змейки светятся, гипнотизируют.

У них это однажды уже случилось. Второй раз должно быть не так страшно.

– Огневушка? – Железобетонной стены теперь нет: ни стены, ни трещинок.

– Да? – Дышать трудно, и голова кружится, но как-то приятно, по-особенному.

– Огневушка, это сейчас точно ты?

Смешной вопрос…

– Точно я.

– Ну и хорошо. – А дышать трудно из-за его губ: незнакомых и знакомых одновременно. – И смотри, чтобы больше никаких веревок… Я, знаешь ли, люблю в таком деле разнообразие. – И руки знакомые, и прикосновения. – А спину можешь поцарапать, так уж и быть…

Облака уже нет. Лунная девочка вся как на ладони. Это из-за амулета. Хорошо, что амулет на ней. Теперь той, другой, будет сложнее ему помешать. Зря он ей тогда поверил…

Молодость – самонадеянность – глупость. В прошлом у него было и первое, и второе, и третье. Всего в избытке. Тогда ему думалось, что это самый лучший вариант. И жертва казалась невеликой. А вот как вышло…

И ведь так некстати: времени мало, а разбираться придется со всем и сразу. Разумнее, конечно, подождать, когда луна пойдет на убыль и силы врага ослабнут, но промедление смертельно опасно.

Если бы хоть не мешали, не путались под ногами, как этот щенок, который сейчас с ней, с Лунной девочкой. Глупец, он считает, что сможет помочь, надеется, что его человеческих силенок хватит, чтобы справиться с врагом, сути которого он не понимает.

Как же тяжело. Он устал читать в людских душах, узнавать их мерзкие желания, следить, планировать, чувствовать чужую боль, словно свою собственную, противостоять силам, бороться с которыми едва ли возможно.

Уже скоро. Осталось узнать лишь самое главное. А чтобы узнать, надо уметь слушать чужими ушами…

Монгол – он сказал, что его можно так называть, – слушал очень внимательно. И взгляд его с каждым произнесенным Лией словом делался все непроницаемее. А она уже не могла остановиться, куталась в плед, дышала на озябшие ладони, рассказывала и с убийственной ясностью понимала, что поверить в такое невозможно. Она даже о мамином сумасшествии не умолчала – вынесла смертный приговор всему светлому, что между ними произошло.

Вот так, она ему все расскажет, и он уйдет. Обязательно уйдет. Губы уже почти не помнят вкус его поцелуев, а кожа почти забыла его прикосновения – спасительная амнезия.

И он забудет. Потому что невозможно жить в ее кошмарном мире и не сойти с ума. Легче забыть.

Утро наступило, когда рассказывать уже оказалось нечего. Сначала робкими солнечными зайчиками прокралось в спальню, а потом ярким лучом провело между ними разделительную полосу. Тут она со своим персональным сумасшествием, а там он – психически здоровый, случайный, почти заставивший себя забыть.

Он ушел красиво: погладил ее по волосам, улыбнулся, даже сказал несколько ничего не значащих слов.

– Огневушка, мне пора.

Да, ему пора, он и так подарил ей целую ночь. Первую ночь без страха, провалов и сладко-полынного запаха безумия, а это дорогого стоит. Только бы не расплакаться, не показать, как ей больно. Чтобы он не остался с ней из жалости. Из жалости ей не нужно…

…Ее привел в себя телефонный звонок. Звонил отчим.

– Лия, я тебя не разбудил?

– Нет, Анатолий Маркович. Я давно проснулась. – К чему говорить, что она еще даже не ложилась?

– Тот наш недавний разговор, – отчим в нерешительности помолчал, а потом продолжил: – Лия, тебе все еще нужна моя помощь?

Да, помощь ей нужна, потому что сама она уже не справляется.

– Куда мне подъехать? – Лия встала из-за стола, потерла затекшую поясницу. – К вам домой или в клинику?

– Девочка, я уже в городе, через полчаса буду у тебя. Ты согласна?

– Приезжайте. – Этого времени ей хватит, чтобы убрать в квартире, уничтожить все следы Иу… все следы Монгола.

Анатолий Маркович был, как всегда, пунктуален, оказавшись на пороге ее квартиры ровно через полчаса. Приготовления к сеансу заняли всего несколько секунд.

– Готова, Лия? Садись, – кивнул он, пододвинув стул ближе к столу.

– Это обязательно? – Лия с неприязнью посмотрела на лежащий перед ней диктофон.

– Да, чтобы после завершения сеанса можно было все проанализировать. Понимаешь? – Отчим ободряюще улыбнулся. – Обычная практика, тебе незачем беспокоиться.

– А если я наговорю лишнего?

– Лия, если ты боишься наговорить лишнего, тогда нет никакого смысла все это начинать. Наша задача – достучаться до твоего подсознания, вытащить на свет божий то, что там прячется, но если ты не хочешь…

– Я не боюсь наговорить лишнего. Я боюсь того, что прячет мое подсознание.

– Это нормально. Все боятся, но зачастую выходит, что даже самые на первый взгляд необъяснимые страхи поддаются анализу и расшифровке.

– Очень хочется верить. – Ей даже удалось улыбнуться. – Мне нужно что-то специальное делать? Может, глаза закрыть?

– Для начала пойми, что тебе ничто не угрожает, и попробуй расслабиться, – Анатолий Маркович достал из нагрудного кармана что-то маленькое, блестящее. – Смотри, вот это маятник.

Маятник – хрустальная бусина на тонкой цепочке. В бесчисленных гранях отражаются солнечные блики. Красиво и совсем не страшно. Влево-вправо…

И успокаивающий голос отчима:

– Не бойся, девочка. Вдох-выдох…

Вдох, и сознание соскальзывает в сияющую воронку, растворяется в этой круговерти, перестает быть…

Выдох, и требовательное: «Лия, открой глаза!»

Мир за время ее отсутствия изменился, стал ярче и острее. И отчим изменился: на с детства знакомом лице – крайнее изумление и, кажется, страх.

– Что? – Говорить тяжело, в горле сухо и колко. Сколько же ее не было здесь? – Не получилось?

Анатолий Маркович отвечает не сразу, смотрит сначала в окно, потом на диктофон и только после этого – на нее.

– Получилось, Лия.

– Я все рассказала? Ну, то, что не могла вспомнить?

– Рассказала, – отчим не отводит глаз от диктофона.

– И что?

Как же страшно! Скорее бы узнать правду, чтобы отпустила наконец эта вгрызающаяся в сердце боль.

– Девочка, прости. Все гораздо серьезнее, чем я думал. Гораздо серьезнее…

– Это была я? Анатолий Маркович, что же вы молчите?!

– Лия, успокойся, – отчим улыбается. Только ее не обмануть лживыми улыбками, она же видит, чувствует… – Не совсем ты. То есть это та часть тебя, которую ты не в состоянии контролировать.