Больше чем слова - Рокси Купер

Ноябрь 2016 года

Стефани

Нас вечно спрашивают, какое у тебя самое раннее воспоминание, верно? Я знаю, какое у меня. Я не могу определить, где я была, или сколько мне было лет, или каких-то еще важных деталей, но я была с ней – это я помню точно.

Мне, наверное, года четыре или пять, на мне лимонно-желтое летнее платьице с оборками на рукавах. Волосы у меня длинные, растрепанные и спутавшиеся после долгого дня на солнце. Воспоминание длиной всего в несколько секунд, но очень реальное и яркое. Я сижу у мамы на коленях, меня обнимают ее руки. Она зарывается лицом мне в волосы, щекочет губами мою шею, издавая забавные воркующие звуки. Потом стискивает меня, щекочет, я все смеюсь и смеюсь. Я заливаюсь смехом – высоким, как у дельфина. И тут воспоминание обрывается. Это – все, что у меня есть теперь, множество нематериальных воспоминаний, за которые можно цепляться.

Моя мама… она была такой замечательной.

Она обладала кипучей, заразительной энергией, и ее все любили. На нее обращали внимание, едва она входила в комнату. Когда я была маленькой, то считала ее самой красивой женщиной на свете. Благодаря мягким светлым волосам и большим зеленым глазам она казалась мне принцессой. Мне хотелось стать в точности такой, как она. Даже сейчас, когда я смотрю на ее фотографии, я все еще считаю маму самой красивой. Возраст был бы ей к лицу.

Она была мамой, которую все любили. Она всегда приглашала к нам наших друзей после школы, кормила их вкусными ужинами, и они всегда хотели приходить к нам еще. Мама любила смех, забавы, пение, крепкие объятия, доброту. Она никогда ни о ком и дурного слова не сказала.

Элейн была творческой натурой. Когда они еще были молоды и папа купил этот дом, мама тут все переделала. У нее был дар к дизайну интерьера, это все отмечали. Пусть даже у них были деньги, чтобы купить дорогую мебель, мама вечно ходила по барахолкам и секонд-хендам. Она притаскивала домой обшарпанные старые журнальные столики и платяные шкафы и часами чистила и расписывала их в саду. «Класс и стиль не купишь», – говаривала она. Боже, как же она была права! Мы с Эбони собирали цветы и ставили в вазы по всему дому. Зимой дом освещали сказочные гирлянды. Она была сердцем дома, его душой. Она вдохнула в него жизнь.

На ее тридцатый день рождения, вскоре после того, как родилась Эбони, папа договорился, чтобы в саду построили художественную студию. Это была кирпичная пристройка с огромными поднимающимися окнами в каждой стене, которые пропускали много естественного света, там стояла уйма мольбертов, громоздились краски и прочие художественные материалы. Мама проводила в студии много часов, слушая музыку и создавая свои произведения. Она была очень неплохим художником, продавала кое-что через галереи в городе. Мама даже стала местной знаменитостью. Кое-какие ее работы висели в доме. Она позволяла нам с Эбони приходить и рисовать вместе с ней. Она обустраивала нам рабочее место, выставляла густые краски для детей, и мы обмакивали кисти в отдельные баночки, а после неизбежно смешивали краски, создавая всевозможные оттенки грязно-коричневого. Мы всегда рисовали ее: два зеленых мазка для глаз, широкая ярко-вишневая улыбка и завитки желтых волос.

– Ух ты! – восторгалась она. – Какая красивая я у вас получилась! Спасибо вам, мои сладенькие.

После мы вешали их на струны, которые крепились к крючкам в потолке. В мастерской всегда витал акриловый, пластмассовый запах. Его ни с чем не спутаешь, и всякий раз, столкнувшись с ним, я тут же мысленно переношусь в мамину мастерскую.