Река моих сожалений - Медина Мирай

Напророченная Ганном скандальная статья не вышла на следующее утро. Она вышла через сутки.

К девяти часам я выбрался из дома после очередной бессонной ночи, чтобы прогуляться по Лидстрип-стрит. Днем эта улица ничем не отличалась от большинства улиц города: пустые кафешки, закрытые клубы, книжные лавки, кишащие людьми, потрескавшийся асфальт, по которому проезжали дешевые машины, давно сошедшие с конвейера. Люди представляют себе жизнь в Лос-Анджелесе волшебной, богатой, дорогой и недоступной, но так только в центре города и в некоторых местах на окраине.

Поверьте, не все жители этого богемного города имеют пару десятков тысяч долларов на счете в банке. Некоторые едва сводят концы с концами, и днем нередко можно заметить в запыленных жарких уголках на той же Лидстрип-стрит парочку попрошаек. Хотя я знаю, что больше половины из них под колпаком и богаче обычных работяг, я не раз подкидывал им доллар-другой. Было ли это зарождением моего милосердия с состраданием или же искрой лицемерия и набиванием себе цены – сложно было сказать.

Но вот я вновь остановился у какого-то бедолаги лет сорока. Он опустил голову, сидя на своем низком деревянном стуле, и щелкал пальцами. Я вручил ему пару долларов, но он, как это обычно бывает, не потянулся за деньгами, даже не поднял на меня свои блеклые синие глаза и не разомкнул губ на морщинистом лице.

Я чувствовал на себе взгляды посторонних, было ощущение сродни тому, как если бы меня голого лапало с десяток грязных липких рук.

Тогда я положил деньги на землю и свернул за угол, чтобы спрятаться от любопытных глаз.

Порой щедрость людей вызывала у меня уважение, когда я видел, как они подают нуждающимся, но сам стеснялся этого, мысленно ставя себя выше других.

«Если бы не Ганн, я мог бы оказаться на их месте», – от этой мысли по телу пробежала волна дрожи.

Нет, я никогда не стану никого о чем-то просить. Это низко. Лучше найти способ решить проблему самому и не переживать из-за нависшего долга.

На скамейке возле книжного магазина я заметил двух особ лет тринадцати, зачитывающихся свежей газетой. Они противно улыбались, хихикали в кулаки и что-то шептали друг другу на ухо, пока взгляд одной из них не упал на меня.

– Это он! – шепнула она.

Сделав вид, что ничего не видел, я быстрым шагом направился к светофору, чтобы вернуться домой.

Но лучше бы я туда не возвращался.

Ганн встретил меня в коридоре. Сразу было видно, что он только из душа, и это не из-за влажного пара, исходившего из ванной.

На Ганне были черные брюки, белая рубашка с завернутыми рукавами, галстук и новенькие лакированные черные туфли. Обычно неопрятные распущенные волосы вымыты, расчесаны и собраны в низкий хвост, щетина коротко и аккуратно подстрижена, осанка выпрямлена. Любой другой решил бы, что он идеальный работник в какой-нибудь брокерской компании. Но я слишком хорошо знал этот образ. Я видел, как он создавался, и знал, когда Ганн его принимал.

На черном бархатном стуле рядом с зеркалом стоял бумажный розовый пакет размером с телевизор. Из него выглядывало бежевое пушистое ушко плюшевой игрушки. У девочки, которой Ганн собирался ее подарить, вся палата была завалена такими подарками, но он все дарил и дарил, покупал и покупал в надежде, что с этими игрушками она станет меньше бояться. Он верил, что чем больше игрушек, тем меньше страх его родной десятилетней дочери перед смертью.

– Ты уже читал ту статью? – спросил Ганн, не глядя на меня.

В те дни, когда ему предстояло навестить дочь, он терял связь с реальностью и хотя бы на несколько часов забывал о том, что он музыкант, кумир, наркоман, алкоголик и двинутая творческая личность. В такие моменты Ганн думал лишь о том, что он отец, семьянин без счастливой семьи, заботливый человек, любящий дарить своему ребенку подарки и видеть его улыбки.