Я подарю тебе свое разбитое сердце - Полин Мур

самой собой только усиливал мое одиночество — как будто мир вокруг замер, в то время как мой внутренний конфликт накаляется до предела. Я представила лицо мамы, когда скажу, что врала все эти четыре года им прямо в лицо. Я представила, как сильно разозлится отец, когда узнает, что вместо юриспруденции я выбрала быть ветеринаром. Я понимала, что должна сказать им правду, ведь тянуть уже некуда — остался последний год, однако я чувствовала, как мое сердце сжимается от страха только от одной мысли, что через несколько часов они узнают правду, которую я так долго от них скрывала. Я не хочу, чтобы они разочаровались во мне, ведь это будет как удар по основанию нашего с ними и без того плохого общения. У нас не так много общего, а эти искусственные ожидания крепко выбили между нами стену. Я боюсь, что после моего признания в их глазах я стану еще большим разочарованием, а не дочерью.

Каждый раз, когда я представляла, как произношу эти слова, мне становилось грустно. В своем воображении я видела, как родительские лица оживают ожиданием… и как постепенно на них ложится тень, когда я произношу: «Я поступила не на то направление». Тем не менее я точно знала, что буду говорить о своих истинных желаниях и о том, что, возможно, это не просто про учебу — это про мою жизнь, про мой путь.

Но самое забавное то, что в такие моменты даже самые отдаленные и подавленные мечты начинают казаться реалистичными, словно они наконец готовы вырваться на свободу. Но вместе с тем приходит и ощущение безысходности. Я боюсь, что при этом открою ящик Пандоры, из которого вылетят все недомолвки и накопленные обиды. Возможно, мои слова станут последней каплей в нашем хрупком взаимопонимании.

Но разве это действительно моя вина? Сидя в машине, я находилась на пороге своего выбора, и это не просто решение о том, какое направление я должна закончить. Это шаг к тому, чтобы стать собой. Но даже в этом осознании я все еще чувствовала, как слезы подступают к глазам.

— Приехали, мисс, — произнес водитель, поглядывая на меня через зеркало заднего вида.

Погрузившись в свои мысли, я даже не заметила, как уже приехала к нужному дому. Я протянула мужчине деньги, а после, поблагодарив, покинула машину. Я забыла взять с собой зонт, поэтому капли дождя стекали по моим волосам. Я еще даже не вступила на порог из мраморного пола, а уже слышала в голове голос мамы, которая отчитывала меня за мой внешний вид.

Я подошла к высокому черному забору, а после позвонила в звонок. Через секунду ворота отворились, и я пошла навстречу своей судьбе, которая, возможно, скоро закончится. Мои отношения с родителями всегда были тяжелыми. Они никогда не видели во мне личность, всегда старались подстроить под себя. Даже несмотря на это я тянулась к ним, желая получить хотя бы каплю родительской любви. Нередко, будучи школьницей младших классов, я заостряла свое внимание на тех детях, которых забирали из учебного заведения мамы и папы. Я смотрела, как они радовались встрече друг с другом. Я смотрела, а в душе плакала, потому что безумно завидовала.

Почему у меня не могло быть так? Чем я хуже?

На пороге меня уже ждала мама. Арлин Гринграсс. Высокая женщина с потрясающей внешность выглядела максимум на тридцать лет, хотя на самом деле ей было сорок пять. Облаченная в черное обтягивающее платье, она касалась своими длинными изящными пальцами не менее роскошных волос такого же глубокого черного цвета. Подчеркнутые черным карандашом зеленые глаза и накрашенные красной помадой губы, делали ее похожей на Круэллу Де Виль, только намного, намного богаче. В правой руке она держала бокал с красным вином, пока у ее ног лежали два добермана.

— Ты опоздала, — произнесла мама, оглядывая меня с ног до головы. — Надеюсь, ты шла не пешком. Прими душ и приведи себя в порядок, прежде чем садится за наш стол.

— Да, мама, — прошептала я, закрывая за собой дверь.

Я простояла под душем не больше пяти минут. По истечению этого времени в ванную комнату осторожно зашла миссис Крембл, моя гувернантка, которая и дала мне большую часть знаний. Она молча протянула мне чистую одежду, не удосужив даже взглядом, а после так же молча вышла за дверь. Мне стало еще тоскливее, потому что эта женщина была моим спасением от тирании родителей. Я часто ночью убегала именно к гувернантке, чтобы выплеснуть все свои эмоции. Она успокаивала меня стаканом теплого молока и домашним печеньем, которое приносила специально для меня, хотя по правилам, которые мои родители установили в доме, всему персоналу было запрещено приносить с собой что-либо, кроме личных документов. Они были лишены даже обеда. Почему они работали у нас при таких условиях? Мои родители очень хорошо платят. Вот и все.

Я привела себя в порядок за десять минут, а затем спустилась в гостиную, где уже был накрыт роскошный стол. Родители сидели по разные стороны, а мне выделили место между ними. Миссис Крембл подала нам томатный суп, а после удалилась, оставив нас наедине.

— Итак, Милисента, в сообщении ты написала, что хочешь поговорить с нами о кое-чем, — начал отец, откладывая телефон в сторону. — Начинай.

Я всегда мечтала о том, чтобы Бенджамин Гринграсс был другим. Когда я была маленькой, мои сверстницы с гордостью рассказывали о своих отцах, как они играли с ними, учились кататься на велосипеде или просто угощали мороженым. А я лишь сидела в углу и смотрела, как их лица сияли от счастья. Мой отец был всегда рядом, но в то же время и очень далеко. Он словно жил в своем мире, а я — в своем. С каждым годом понимание его холодности только углублялось. Он редко касался меня, как будто боялся передать мне частичку себя. Я помню, как пыталась привлечь его внимание. Раз за разом я показывала свои детские рисунки, но вместо восторга на его лице я видела лишь легкое раздражение. Он смотрел на них так, будто это всего лишь испорченный лист бумаги, а не отражение моих чувств и стремлений.

Мне часто не хватало тепла, поддержки и простого «я горжусь тобой». Каждый раз, когда приходили результаты экзаменов или я потихоньку осваивала что-то новое, я надеялась, что в его глазах увижу искорку одобрения. Но вместо этого я лишь сталкивалась с его безразличием. Это было так мучительно — чувствовать, как его холодная оболочка