Крапива - Даха Тараторина

На опушке Крапива низко поклонилась и вынула загодя приготовленный кусок хлеба – отдарок лесу за уют и заботу. Положила краюху поверх иссушённого муравейника, и букашки мигом её облепили.

Крапива переступила невидимую границу и, наконец, оказалась в тени ясеней. Успей она добежать до них утром, не случилось бы беды. Рожаница не попустила бы в своих владениях… Но былое не вернуть.

Зной в лесу мучал меньше, и девица легко двигалась меж деревьев. Через овражки и валуны, по горочкам и холмам. Вроде и малость прошла, а словно в ином мире очутилась.

Так уж повелось, что идол Рожаницы никогда не ваял руками человек. Рожаница являлась сама, выбирая любое ей место, а мастер, если был достойный, лишь выпускал её наружу. В Тяпенках такового мастера не имелось и, кабы не случайность, никто и не знал бы, что хранит их деревню славная богиня.

Когда Крапива ещё была здорова, в их селении гостил Слышащий. Назвался он Иванькой и сказывал, что дал себе зарок обойти все земли под дланями Света и Тени. Знавал он множество дивных легенд и делился знаниями со всяким, кто пожелает. Правда, слушала его всё больше малышня: хоть Иванька и выдавал враки за быль, а верилось с трудом.

Так вот, этот-то гость и сказал Матке Свее, мол, чует где-то рядом добрую силу. Не желаешь ли отыскать покровителя? Свея не отказалась, ей Иванька был по нраву: вроде молод, а дело говорил. Тогда Слышащий принялся ходить кругами, раз за разом прислоняясь ухом к земле. И когда уже все подивились да посмеялись, когда решили, что мужик повредился рассудком, он попросил нож по дереву и вонзил его в кору одиноко стоящей на холме над Тяпенками липы. Долго ли трудился, того никто не ведал, потому что Иванька воспретил глядеть как работает. Но к рассвету следующего дня на деревню с холма взирал лик богини, точно по волшебству проступивший сквозь кору. Следов ножа на дереве тогда так и не отыскали, хоть и многие тщились.

На тот холм и поднялась Крапива. Следовало поклониться Рожанице, поднести вина, благодаря за пролитую когда-то первой матерью кровь… Но вместо того девица всхлипнула и бегом кинулась к живому древу. Пала на колени и обхватила руками ствол. Ветви зашуршали над головой, словно утешали.

– Помоги, матушка!

Крупные горячие слёзы катились по щекам и падали, пропадали в морщинах коры. Так и горести обиженной девки пропадут, растворятся в богининой милости.

И не отказала Рожаница, погладил по волосам горячий ветер, затянули песнь полевые травы. О ласковых поцелуях, о нежных, желанных касаниях, о том, что есть в мире тот, кто не убоится крапивиной хворобы, и тот, кого она не убоится сама. Девица и не заметила, как задремала.

Очнулась она только когда пушистый лес открыл объятия рыжему заходящему солнцу. Протёрла глаза и ахнула: вот матушка осерчает! Крапива оставила подношение Рожанице и, встав с идолом рядом, взглянула на раскинувшуюся в низине деревню. Домой не хотелось.

Девка собралась уж, вздохнув, пойти с холма вниз: предстояло дотемна миновать лесную опушку и пересечь поле, медлить не след. Да вдруг что-то царапнуло взор. В какую сторону не повернись, всё здесь было знакомо: нависающий над Тяпенками холм, точно зелёная волна, поднявшаяся из леса, золотые поля и полоса дороги, соединяющая их с деревней, чёрная громада гор с северной стороны и бескрайняя равнина степи с востока. Оттуда-то, с земли шляхов, и приближалась беда. Крапива ахнула.

– Щур, протри мне глаза!

Но протирай-не протирай, а степь оживала: с Мёртвых земель к Тяпенкам двигался отряд конных всадников.

Крапива едва снова не выронила корзину. Не побежала, а полетела к деревне, скатываясь с холма, ломая заросли кустарников… Лишь бы успеть, упредить!

Шляховы земли звались мёртвыми. Оттого что не родила почва, почти не проливался дождь, оттого что сами шляхи скитались по ним, сталкиваясь и воюя. Срединники давно уже жили мирно и поставили над собою единого Посадника. Шляхи же, точно коты бродячие, ходили где пожелают и грызлись меж собой. Случалось, ходили они и в Тяпенки. Сначала с кривыми мечами наперевес, дабы не вздумал кто им перечить. Брали, что вздумается, укладывали в седельные сумы – и ищи-свищи, что ветер в поле. Было так ещё в молодость Крапивиной матери. Но после власть взяла Свея, стала в Тяпенках Маткой. Шляхи женскую власть уважали куда как больше, чем мужскую. Видно, потому Свея и сумела договориться, чтобы являлись степняки не когда вздумается, а раз в году. И чтоб брали ровно десятину, не больше. Да только разрозненные племена не умели меж собой сладить и поделить добычу. Являлось одно племя, за ним второе, случалось и третье – и каждому по десятине. Вот и решила мудрая Матка поискать защиты с другой стороны, присоединиться к Срединным землям. И надо же случиться, чтоб именно нынче шляхам занадобилось явиться вне уговора! С добром ли, с худом?

Поймают срединного княжича и его дружину, так всех до единого перебьют, и войны не миновать! Снесёт ураганом расправы маленькую деревеньку.

Крапива неслась что есть мочи, а всё казалось, что не обгонит конных воинов. Скакуны у них были крепкие и выносливые, низкорослые, мощноногие. Могли днями и ночами без передыху идти. Благо, бегали плохо, не быстрее человека. На то и надежда.

Крапива влетела в деревню ни жива ни мертва, насквозь мокрая не то от жары, не то от страха. Сразу кинулась к дому Свеи, заколотила.

– Матка Свея! Матка!

Отворила Ласса. Время уже было позднее, в избах зажглись лучины.

– Матушку зови! – закричала Крапива и сама не поняла, как ввалилась в дом и упала на колени от усталости.

– У княжича она… Крапивушка, да на тебе ж лица нет!

Ласса метнулась набрать воды, подала подруге ковшик. Руки у Крапивы дрожали – половину расплескала.

– Зови матушку! Беда! Беда!

Встретятся срединный княжич с суровыми шляхами, и неизвестно ещё, кто Тяпенки больше горем напоит. Приглашала Свея гостей для защиты, а посадила на шею Лихо.

Напуганная Ласса мигом приволокла мать, и та, увидев Крапиву, обмерла.

– Не томи!

Травознайка едва языком шевелила:

– Шляхи идут. С холма видала…

Тут бы Свее сесть да разрыдаться. Али Свету с Тенью требы вознести, авось подсобят. Но не привыкла Матка раньше времени опускать руки. Она нахмурила густые брови, мышцы её, мужику на зависть, напряглись под льняной рубахой: одна родную деревню оборонит, никаких богов не надо!

– Ласса! Кликни девок, пусть наряжаются и к