Попаданка со скальпелем - Екатерина Белова

Я так и не сумела поверить, что у меня появилась семья, свободные деньги, вкусные блюда и мягкая кровать. Мужчины, которые почитали за счастье перемолвиться со мной хоть одним словечком. Жених. Вот Дан у меня появился.

Зато теперь, оказавшись в тюремном монашеском платье и в затхлой келье, я очень даже верила. Такой моя жизнь быть могла. Она никогда не была счастливой.

- Вон подите, - бросил Дан стражникам, после распахнул пинком дверь в так называемую ванную и поморщился.

Нестиранное белье было свалено в угол и занимало половину законных ванных метров. Ну и попахивало, конечно. Драконам, с их чувствительным нюхом, наверное, было особенно болезненно здесь находится. Но Дан сапогом отшвырнул простыни, поставил меня на пол и развернул к себе спиной. Взялся расстегивать на мне платье.

От холодка лаковой кожи его перчаток по коже скользнула неконтролируемая дрожь. Пилоэрекция, мелькнул в голове полузабытый термин. Реакция на холод или стресс.

- Не дергайся, цветочек. Не воображай, что я нагну тебя над этой разбитой лоханью и предамся грязным утехам.

Ну это да. Ему и без меня есть с кем предаться, но… Он пришел. Он пожелал меня увидеть, он принес меня в ванну и поставил под старый душ, зачерпнул немного раскисшего мыла. Даже если это не любовь, даже просто жалость…

В груди что-то позорно дрогнуло. Наверное, из-за той самой пресловутой магической магии.

И, может, эта связь ещё тянула нас друг к другу. То есть, вейра Данте Аргаццо, лорда Серебряных земель. Его Светлость, если по-свойски.

Дан в грубоватой ласке провел по спине, одновременно втолкнув в душ. Намылил, захватывая плечи, провел до запястий, но не коснулся кистей рук. После рывком развернул к себе. Глаза в глаза. Захватил полукружие груди, сжал, не отводя взгляда, после медленно прошел пальцами по ребрам, словно накладывая мыльные мазки.

А потом я поняла.

Дан не снял перчатки. Даже рукава не закатал. Мыл меня, как старую лошадь, брезгуя касаться кожи. Господи, и зачем это так больно? Уж лучше бы ударил, что ли. Сорвал бы зло. Отвесил бы мне пощечин - той мне, которая была перед ним виновата, - а потом бы мы поговорили. Я бы объяснила, что все это страшная, глупая ошибка!

Что наказывать человека, который всего-то взял в руки стопку бумаг, просто нерационально и преждевременно. Что не брала я никакой карты. Я в глаза ее не видела!

Сердце у меня нехорошо оживилось. От надежды.

- Ты промок, лорд Серебряных земель, - сказала хрипло.

Дан в этот момент смотрел существенно ниже моего наводящего тоску лица, и неловко дернулся от звука голоса. Его рука соскользнула и легла грубым холодком на самый низ живота.

Он поднял взгляд, полный темноты, а после запоздало отдернул руку. Несколько секунд он выглядел распаленным хищником, готовым атаковать неосторожную добычу. После взгляд погас. Я больше ничего не могла прочесть в его лице.

- То есть, разговаривать ты не разучилась, цветок мой?

Цветок мой.

Сердце застучало быстрее. «Ещё не все потеряно, ещё не все потеряно!» - выстукивало сердце. Он ведь пришел, он говорит со мной, он готов слышать меня. Он все ещё смотрит на меня, как на женщину. Я все-все ему объясню, и мы…

Он сунул намыленную голову мне под воду и поворошил мокрые волосы, смывая пену. После уже откровенно грубо выволок из душа обратно в келью прямо как была: мокрую и голую, словно новорожденного котенка.

Дан, наверное, ненавидел меня, но при этом делал невозможное, возвращал к жизни. Выйдя из ванны я впервые за этот месяц ощутила, какой затхлый и грязный здесь воздух, как груб камень пола, как засалено покрывало на кровати, а окна залеплены разводами от сотен дождей и засижены мухами.

В комнате никого не было, и я ощутила робкую радость. Данте ведь услал тех жутких мужиков, которые едва не вывернули мне руки. Здесь были только мы вдвоем.

- Сядь, - скомандовал Дан. - Ешь.

Придвинул ко мне плошку со склизкой кашей, внимательно наблюдая, как я беру ложку и зачерпываю. В глазах его таилось чувство, которому я не знала названия, но оно заставляло дергаться мое измученное сердечко. Мы, наконец-то поговорим-поговорим-поговорим, все выясним-выясним-выясним, вытанцовывало сердце.

Словно опомнившись, Дан провел по волосам, после щелкнул пальцами, высушивая волосы и одежду. Следом положил мне руку на грудь, окутывая своей огненной сладкой магией. Взявшее меня в плен тепло было сродни примитивному физическому удовольствию. Я едва не застонала, так это было приятно.

- Вот так, цветочек, - сказал он ласково.

Улыбнулся, словно любуясь мной. После хлопнул в ладони, требуя принести чистое платье и туфли, новое белье, графин с водой и несколько бытовых мелочей. Гребень, заколку, несколько смен женского белья, зубную щетку и новое мыло. И даже несколько книг.

Монахини принесли требуемое, пока я ковырялась в каше, и сложили коробки на кровати. Все было не новое, а гребень и вовсе очень старый и в трещинках, но чистое. С вещами здесь обращались уважительно.

Кашу я не доела, но чувствовала себя намного лучше, хотя и очень слабой по-прежнему. Дан все это время сидел около меня, внимательно наблюдая, как я облачаюсь в новое платье и ем, и я решилась.

Отложила ложку и заговорила поспешно:

- Дан, я не брала те документы, правда, - его лицо ни капли не изменилось, выражая участие и даже ласку. - Я даже не знала, где находится твой кабинет, - потому что никогда до того дня не бывала в твоем доме! - Где сейф, где какие документы. Дан… Дан, пожалуйста, ты должен поверить мне, я бы никогда не сделала такого.

- Съешь ещё немного, - он запихал мне ещё одну ложку каши. - Вот так, цветочек. Мне больно видеть, что ты собралась умирать здесь, ведь у тебя впереди долгая жизнь.

Я замерла. Что-то в его словах заставило меня замереть, как мышь перед капканом.

- Твое дело решено, цветочек. Тебя ждала плаха, а после костер, но я стоял на коленях перед императором, чтобы вымолить жизнь своей, так называемой истинной. Ты не умрешь.

Дан поднял на меня трагичные, черные от наполнившей их тьмы глаза.

Вот только я никак не могла понять, это хорошая новость или нет? Если он считает меня преступницей, которая едва не привела его клан к падению, то почему вымаливал для меня жизнь?

Или он поверил в мою невиновность?

Сердце глухо и