Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

Глава 4. Пустота

Глава 4. Пустота

Я потеряла счёт времени.

В шкафу я считала — удары сердца, глотки воды, крошки печенья. Здесь считать было нечего. Только гул двигателей, низкий, ровный, от которого немного вибрировали кости. Я прижималась к груди Z-134 и чувствовала эту вибрацию вместе с его сердцебиением.

Они перемешались — гул и сердце. Я перестала понимать, где кончается корабль и начинаюсь я.

Может быть, мы уже стали одним целым.

Я зажмурилась и попыталась вспомнить, какой сегодня день. Какой вообще день. Но дни стёрлись. Осталась только красная темнота и этот белый, чужой свет.

В груди была дыра.

Я не знаю, как это объяснить. Просто раньше там что-то было — тёплое, живое. Оно сжималось, когда мама уходила надолго, и разжималось, когда она возвращалась. Оно колотилось, когда папа брал меня на руки. Оно смеялось вместе со мной.

Теперь его не было.

Только пустота. Как в отсеке, из которого выкачали воздух.

Я дышала, но воздух проходил сквозь эту дыру и выходил обратно, не задерживаясь. Я была живая, но внутри — мёртвая.

Странно, что другие этого не видят. Смотрят на меня, разговаривают. А я внутри — уже не совсем я.

Гробовая тишина.

Так папа называл тишину, когда никто не говорит. Я не понимала раньше, что это значит. Теперь поняла.

Люди молчали. Все.

Кирилл и Саша сидели в кабине, склонившись над приборами. Я видела их спины — напряжённые, неподвижные. Иногда Кирилл шевелил губами, и Саша кивал. Они переговаривались тихо, почти беззвучно, чтобы никто не слышал.

Вера ходила по салону.

Она была странная. Высокая, худая, с сигаретой, которую так и не зажигала. Она крутила её в пальцах — раз за разом, раз за разом, будто это помогало ей думать. Иногда она останавливалась возле кого-нибудь из спасённых, наклонялась, шептала что-то, трогала лоб, поправляла ремни.

Она делала это быстро, без лишних движений. Как машина. Как папа, когда чинил фильтры — руки сами знали, что делать, и не тратили время на лишние. Я смотрела на её пальцы — длинные, тонкие, с идеально чистыми ногтями. Странно, у всех руки были в масле или грязи, а у неё — чистые.

Я смотрела, как она подошла к женщине, которая тихо плакала, уткнувшись в плечо соседа. Вера достала из кармана маленькую ампулу, вскрыла зубами и дала женщине выпить. Та послушно глотнула, перестала вздрагивать и просто закрыла глаза.

Вера пошла дальше. Остановилась возле меня. Посмотрела внимательно — не на лицо, а куда-то сквозь, будто видела мои внутренности. Я не знала тогда, что биоманты так и работают: они чувствуют организм, как мы чувствуем температуру воздуха.

— Живучая, — сказала она тихо. — Пульс частый, но в норме. Обезвоживание лёгкое, истощение. Держишься, малышка?

Я не ответила. Она не обиделась. Только сунула мне руку маленькую ампулу.

— Выпей. Это глюкоза. Просто сладкая водичка.

Я послушно выпила. Стало чуть теплее внутри.

Гром сидел у стены.

Огромный, как гора, он сжался в комок и смотрел в одну точку. Прямо перед собой. Пустыми глазами. Я видела, как его кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел.

Я сидела на коленях у Z-134.

Он держал меня бережно, почти не дыша. Иногда его рука гладила меня по голове — механически, будто он не замечал, что делает. Он смотрел куда-то в стену, и я не знала, о чём он думает.

Потом рядом с нами кто-то сел.

Я подняла голову и увидела X-152.

Тот самый старый учёный, который иногда приносил мне леденцы в прозрачных обёртках. Он был бледный, измождённый, с красными глазами. Но когда он посмотрел на меня, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое.

— Здравствуй, маленькая, — сказал он тихо.

Я не ответила.

Он сел рядом с Z-134, так близко, что я оказалась между ними. Два старика, два учёных, которые когда-то знали моих родителей. Они оба молчали, но я чувствовала их тепло.

X-152 полез в карман и достал леденец. Тот самый, в прозрачной обёртке. Протянул мне.

— Я держу их всегда, — сказал он. — Привычка.

Я взяла леденец. Посмотрела на него. Красный, прозрачный, красивый.

— Я не хочу сладкого, — сказала я.

Он кивнул, будто ожидал этого.

— Тогда сохрани. На потом.

Я сунула леденец в карман комбинезона. Он грел ногу сквозь ткань.

Сидела между ними и ничего не чувствовала.

Я пыталась вспомнить мамино лицо. Не последнее, в красном свете, а обычное — когда она смеялась, когда ругала меня за разбросанные игрушки, когда заплетала мне косички. Но почему-то вспоминалось только последнее. Только её глаза в щёлку шкафа и слова: «Я люблю тебя».

Папа. Как он сажал меня на колени и показывал схемы. Мне всегда казалось, что они недорисованные какие-то, но мне так нравилось сидеть у него на руках и слушать, как он говорит, поэтому я очень терпела, не взять карандаш и пририсовать нужную детальку. Голос у него был низкий, спокойный. Безопасный.

Теперь этот голос замолчал навсегда.

Я зажмурилась.

Я сижу и дышу, а они — нет.

Вдруг подумала о Линде.

Она осталась там. В шкафу. Одна. В темноте.

Глупо, конечно, думать о кукле, когда погибли сотни людей. Но Линда была моей. Мама сшила её своими руками. Каждый стежок, каждая пуговица — это мамино тепло.

А теперь Линда лежит там, где никогда не включат свет.

Я сжалась в комок.

Прости, Линда. Я не смогла тебя взять.

В груди защипало. Впервые за долгое время — слёзы. Я закусила губу, чтобы не разреветься при всех.

Внутри было пусто. Совсем пусто. Как в шкафу на третий день, когда кончились печенье и слёзы.

Я думала.

Если бы я была умнее. Если бы я слушала папу.

Он часто говорил мне: «Учись, Z-180. Ты должна знать, как работают механизмы, как устроена станция, как чинить фильтры. Это важно».

А я не слушала. Я убегала играть в коридоры, пряталась в нишах, строила домики из ящиков. Мама смеялась: «Она ещё маленькая, успеет научиться». Папа качал головой, но не настаивал.

Я была единственным ребёнком на станции. Последним. Мне всё прощали.

И вот теперь.

Если бы я училась. Если бы я знала, как работает реактор, как чинить двери, как управлять кораблями. Я бы придумала, как спасти их. Я бы вылезла из шкафа раньше, побежала бы к маме, утащила