По ту сторону безмолвия - Джонатан Кэрролл

Снаружи ресторан «Масса и власть» выглядел так неброско и невыразительно, что я сперва принял его за склад. Тут к машине Лили заторопился служитель стоянки, и я понял, что мы прибыли на место. Надо же, вроде склад, а при нем стоянка. Сине-серое блочное здание из шлакобетона; только присмотревшись, вы замечали маленькую оранжево-розовую неоновую вывеску с названием ресторана. Я не против изысканности и стильности, но в Лос-Анджелесе на вас так рьяно стараются произвести впечатление, что частенько выходит тошнотворно и глупо одновременно.

— Прибыли, Макс. Что скажете?

— Не скажешь, что это ресторан. Никаких… э-э-э… фанфар и прочего.

— Ну, видели бы вы его месяц назад! Ни у кого не было фасада лучше. Подождите, пока не познакомитесь с Ибрагимом. Идем.

Служитель трусцой вернулся к нам, и я увидел, что он азиат. Лили сказала что-то, похоже, на том же языке, что и раньше, у музея. Оба улыбнулись.

— Макс, это Ки.

— Привет, Ки.

— Здравствуйте, «Скрепка». Здравствуйте, Макс Фишер.

— Вы меня знаете?

— Ки знает всех знаменитостей Лос-Анджелеса. Так он учится быть американцем. Верно, Ки?

— Да, верно. Я не понимаю ваших комиксов, но вы знамениты, так что они наверняка очень хорошие. Поздравляю. — Он низко поклонился и, не сказав больше ни слова, отвел мою машину на стоянку.

— Что это с ним? — Мы пошли к ресторану.

— То, что я и сказала. Ки — вьетнамец и хочет получить вид на жительство. Он думает, что больше придется по душе в Америке, если выучит имена, американских знаменитостей.

— Самое странное из всего, что я слышат сегодня.

— Не так уж это и странно. Разве есть в Америке что-то важнее известности? Лучше всего — быть знаменитостью, чуть похуже — натворить гадостей и стать притчей во языцех. Идем!

Стоило Лили отворить дверь, как наружу вырвался, словно разряд статического электричества, голос, резкий, с неожиданными модуляциями, срывающийся от едва сдерживаемых эмоций.

— Воображаешь, что ты небоскреб, Ибрагим. Думаешь, у тебя воображение высотой со Всемирный торговый центр. И не мечтай. Один этаж максимум. Кротовина. У тебя мощная антенна, Иб, но все станции ловит с помехами. У тебя есть только энтузиазм да деньги, чтобы купить материал. Кукурузные зерна и масло, а поджарить не на чем — жара нет. Геям положено иметь вкус, парень. У арабов — деньги, у геев — вкус! Благодари Бога, что у тебя есть я.

Эту тираду произнес невысокий смуглый красавец. Он мог бы играть в фильме о населенных выходцами из Южной Европы кварталах Бруклина или об итальянских иммигрантах. Но маленьким ростом и манерой гневно выпаливать одно обвинение за другим он напоминал еще и комика из тех, что рассказывают злые и уморительные истории о себе и своей семье. Он отчитывал другого смуглокожего мужчину, гораздо выше и полнее, с типично арабским лицом. Сейчас на нем застыло замечательное выражение — сочетание любви, досады и наслаждения. Араб внимательно слушал. Судя по его лукавому взгляду, кое-что из того, что ему говорилось, он принимал к сведению, но в основном просто радовался обществу оратора.

— Послушай, Гас, угомонись, — сказала Лили и пошла прямо к ним. Коротышка крутанулся на каблуках, словно его вызвали на дуэль. Второй остался на месте, но его лицо засияло еще радостнее.

— Здровствуй, Лили! Сегодня же твой выходной. Почему ты здесь?

— Привет, Ибрагим. Это мой знакомый, Макс Фишер, это мой босс, Ибрагим Сафид, и его партнер, Гас Дювин.

Ибрагим вскинул вверх обе руки:

— Здровствуйте, Мокс!

Гас нахмурился и с отвращением произнес:

— Макс, а не Мокс. Когда мы, наконец, выбьем из тебя чертова верблюжатника? Как поживаете, Макс? Привет, Лил, Вертушка-Болтушка!

Лили шагнула вперед и взяла Гаса за руку.

— Мы ходили в музей и видели ДТП.

— Наверное, в музее был хэппенинг, а какой-нибудь подонок из художественной академии получил на это грант.

Линкольн ужасно удивился:

— Что-о?

— Проехали. Лили знаешь что? Ибрагим хочет здесь все пе-ре-де-лать. — Гас повернулся ко мне. — Мой партнер страстно любит две вещи — меня и свой ресторан. Как только он понял, что заполучил меня, он начал обихаживать это заведение — ну, делать ему рекламу и всякое такое, чтобы добиться известности. Ни в чем ему не отказывает — подтяжки, пересадка волос, удаление жира с брюшка… За последние два года полностью меняли интерьер три раза, но, по-моему, уже хватит… Обещаю тебе, Ибрагим, если ты снова переделаешь ресторан, я уйду. Я не стану больше глядеться в одно зеркало ванной с типом, который ни на что не может решиться. Мне плевать, можешь ты себе это позволить или нет. — Сузив глаза, Гас одарил любовника взглядом. от которого потупилась бы и Медуза.

— Прекрати, Игнац. Ссорьтесь дома.

Позже Лили рассказала мне, что зовет их Игнацем и Чокнутым Котом, потому что они страшно похожи на персонажей известного комикса: Дювин вечно швыряется «кирпичами», а Ибрагим неизменно смотрит на него с любовью или, если партнер его окончательно допек, — абсолютной преданностью.

По счастью, в ресторане было не слишком людно, так что ругань Гаса мало кто слышал. Те же, кто слышал, подняли головы, а потом спокойно опустили. У меня возникло чувство, что им такая сцена не в новинку, и они не придают ей никакого значения.

— Кто сегодня готовит, Ибрагим?

— Фуф.

— Отлично! Макс, можете есть все. Готовит Фуф.

— Фуф? Замечательно. А кто это?

— Подружка Ки. Они познакомились в Иммиграционном бюро и с тех пор живут вместе. Она и Мабдин готовят по очереди.

— Мабдин?

— Мабдин Кессак. Он из Камеруна.

— Отлично готовит овощи. Но мяса не любит, так что в те дни, когда на кухне он, мясо лучше не заказывать, — сказал Ибрагим, хозяин и наниматель мясоненавистника Мабдина.

Мабдин жил с Альбертой Бэнд, одной из двух официанток, работавших в «Массе и власти». Второй была ее сестра Салливэн, которая в свободное время выступала в скверной театральной труппе «Шустрый шулер». Рассказать еще? Сестры Бэнд приходились дочерьми не кому иному, как Винсенту Бэнду, большому оригиналу — революционеру, подозреваемому в убийстве, грабителю банков, знаменитому в шестидесятые годы, а сейчас отбывающему пожизненное заключение в тюрьме Сен-Квентин; впрочем, его со дня на день могли досрочно освободить. Сестры утверждали, что их папенька готов сожрать всех с потрохами, когда — или если — выйдет на свободу.

В конце концов мы все же пообедали, но что мы ели? О чем разговаривали за столом? Говорил ли я что-нибудь? Ресторан был как огненная буря — энергии, нравов, событий. Посетители знали друг друга, еду приносили тогда, когда вы ее не ждали. Из кухни появилась Фуф в поварском колпаке и футболке с надписью «Butthole Surfers»[1] и изображением двух цирковых клоунов, показывающих друг другу средний палец.