Нет рецепта для любви - Евгения Перова

– А кто… они?

– Не знаю. Но ведь должны быть какие-то «они». Или – «он», или – «она». Не сам же ты… того.

– А может, он съел чего-нибудь?

– Ага, грибочков поел – и память отшибло. Не-ет, не так все просто.

Пока «товарищ беспамятный» ездил с Катериной на Полянку, Киви слонялась по квартире, не зная, чем заняться. Она нервничала из-за этой странной ситуации, в которой оказалась помимо своей воли. А если поездка ничего не даст? Если он так ничего и не вспомнит? Им же придется провести ночь вместе! То есть в одной квартире. А может, и не одну ночь… А из-за этих зверей даже дверь в комнату нельзя будет закрыть, иначе такой вой подымется! Ну, Наполеон! Только вернись – мало тебе не покажется. Нет, он, конечно, выглядит вполне приличным человеком, к тому же сам напуган. Вообще-то ей было даже жалко парня, но… Она предпочла бы жалеть его на безопасном расстоянии.

Киви вздохнула и огляделась по сторонам: она сидела в кресле под фикусом, а весь зоопарк расположился перед ней – Шариков на полу, Гамлет на диване, крыса на подоконнике. И все они смотрели на Киви.

– Эй, вы чего?

Шариков замолотил хвостом и ухмыльнулся, кошка зевнула, а крыса спрыгнула на пол.

– А ну – кыш! Я кому сказала! Пошли вон!

Крыса мгновенно дематериализовалась, Шариков потрусил к двери, неодобрительно покосившись на Киви, но кошка не сдвинулась с места, продолжая гипнотизировать ее своими желтыми глазами.

– Ну и чего ты пялишься? Думаешь, такая умная?

Кошка не шевельнулась, но словно бы пожала плечами.

– Ничего ты не понимаешь!

«Да что тут понимать-то? – словно бы говорила кошка. – Тут и понимать-то нечего. Струсила – так и скажи».

– Ничего я не струсила…

Это было странно, но все волнения Киви прекратились, как только человек, занимавший ее мысли, вернулся домой. Он был расстроен – ничего так и не вспомнилось, но пытался шутить над своим незавидным положением. Посидев минут десять в мрачном молчании, он отправился на кухню и приготовил замысловатый обед. Потом предложил посмотреть какое-нибудь кино, чтобы отвлечься. Перебрав кучу дисков, они наконец остановились на «Дживсе и Вустере» – «Матрицы» у Наполеона не нашлось. Оказалось, он даже не слышал о сериале, не говоря уж о книгах Вудхауза. Они до ночи хохотали над приключениями незадачливого Вустера, а потом разошлись по разным углам, причем кошка предпочла остаться в комнате с фикусом вместе с «подкидышем». Он долго не мог заснуть и с тоской глядел в полутьму – при тусклом свете уличного фонаря фикус казался каким-то странным существом, которое того и гляди вылезет из кадки и отправится в поход по квартире, помахивая жесткими глянцевыми листьями. Но потом замурлыкала притулившаяся в ногах кошка, и под тарахтенье ее «моторчика» он задремал…

– Тёма!

– Иду, мама, иду!

Он вскочил с дивана, стряхнув кошку, она возмущенно заорала, и он опомнился: он же не дома! Сердце колотилось как ненормальное. Мама? Боже мой! Мама! Это был ее голос! Он чувствовал, он все время чувствовал – кто-то ждет, беспокоится, кто-то зависит от него! Мама! Она же совсем беспомощная, а его нет который день!

– Что случилось? – Киви заглянула в комнату. – Она что, рожает?

– Кто? А, кошка. Нет. Я ее столкнул нечаянно.

– Эй, тебе плохо?

– Да.

– Что с тобой?

– Меня зовут Тёма. Артём.

– Ты что – вспомнил?

– Вспомнил. Лучше бы не вспоминал.

– Почему?

Ему сдавило горло: «Я не смогу, не смогу этого вынести – этих мыслей о маме! Господи, только представлю, как она… Нет, нет, нет! Не могу…» После того позорного обморока утром он держался весь день, стараясь не думать, что с ним будет, если он так ничего и не вспомнит. Просто отгонял эту мысль. Но сейчас… Когда он услышал мамин голос! Что будет с ней, если он ничего не вспомнит!

– Да что с тобой?

Он как мог объяснил.

– Слушай, перестань сейчас же. Не думай об этом.

– А о чем мне еще думать?

Киви молча смотрела на него. На какие-то секунды выражение ее лица вдруг смягчилось, стало совсем детским, трогательным и нежным, и он почувствовал теплую волну сострадания, хлынувшую на него. Но она резко отвернулась и отошла в сторону. Не поворачиваясь, произнесла каким-то неприятным, жестким тоном:

– Прости, я не умею утешать. Я не знаю, как тебе помочь.

– Поговори со мной. Просто поговори.

– О чем? – Киви села на диван, поджав ноги. Выражение лица у нее снова было прежним, замкнуто-отрешенным.

– Как тебя на самом деле зовут?

Киви хмыкнула:

– Олеся. Олеся Кивилёва, отсюда и Киви. И вообще, мне эта птица нравится. Смешная. Птица, а не летает.

– А пингвины? Они тоже не летают.

– Пингвины под водой летают. Они знаешь как здорово умеют плавать и нырять! А киви не умеет. Ни плавать, ни нырять. Прямо как я.

– Ты что, летать не умеешь?

– А ты умеешь?

– Конечно.

Киви чуть нахмурилась, вглядываясь в улыбающегося Артёма, потом усмехнулась:

– Завидую. А я вот не умею. Даже во сне никогда не летала.

– Просто тебя никто не учил летать.

– Разве птиц учат?

– А как же! Обязательно. У них тоже не сразу получается.

– А может, я просто боюсь оторваться от земли.

– Возможно. Знаешь, стрижи, например, не умеют взлетать с земли. И они никогда не садятся на землю, даже пьют на лету.

– Да ладно!

– Правда. Но ты не похожа на стрижа. И на киви не похожа. Ты… журавлик!

– Слушай, о чем это мы разговариваем? И вообще, хватит уже про меня. Не хочу.

– Ну давай про… про Наполеона поговорим. Она кто?

– Подруга.

– Вы давно друг друга знаете?

– С детства. Мы втроем дружили: я, Ира и Катя. Еще Пифагор. Мы с Катериной раньше на одной площадке жили. Она на три года старше. У нее такая семья хорошая! Я у них часто спасалась. Потом Катька замуж вышла, и они квартиру разменяли. С Наполеоном мы учились вместе: они с Пифагором к нам в четвертом классе перешли. У них тоже бабушка была просто замечательная. Два года как умерла. А родители их развелись и детей поделили, представляешь? Отец взял дочку, мать – сына. Но они ужасно страдали – близнецы же! Ирка сама от отца к бабушке ушла. Ей всего-то было лет девять, а она с другого конца Москвы взяла и приехала, одна! А Пифагора уже бабушка забрала: мама с ним не справлялась, хотела в интернат сдать. Да он бы там точно загнулся! Лёша – он немного странный.

– А почему он Пифагор?