Тень доктора Кречмера - Наталья Миронова

В советские времена все, что входило в туманное понятие «сфера обслуживания», действовало по принципу «Вас много, я одна». Все, что подразумевалось под словом «снабжение», сводилось к постулату «Лопай, что дают». А тут Вера ходила и любовалась самодельными надписями на торговых контейнерах. «Сыр — нарезаем». Так и было написано, через тире, чтоб от души. «Селедочка малосольная, очень вкусная, даем попробовать». «Пакеты для рыбы — бесплатно». Видимо, специально для пенсионеров, чтоб не волновались. Очень понравилось ей выведенное от руки на куске картона объявление: «Тушенка по ГОСТу». А ниже добавлено для непонятливых: «Именно мясо».

Вере нечасто удавалось вырваться на рынок, и она не упускала ни единой возможности. Вот и в тот раз пошла, благо денек выдался редкостный: морозец градусов пять, не больше, небо чистое, как будто умытое, солнце светит, воздух хрусткий, и уже тянет влажноватым запахом весны, хотя дело было в январе.

На подходе к рынку дорогу Вере преградили два солдатика в шинелях. На вид совсем подростки. Лица бледные, изнуренные, уши оттопыренные насквозь светятся, шейки цыплячьи… Тошнотворный запах прокисшего пота. И это в Москве, не в зауральских каких-нибудь степях!

— Девушка, — попросили они, — дайте сколько можете, а то на одной перловке загибаемся…

Вера протянула им пятьсот рублей, даже не задаваясь вопросом, а не пропьют ли они эти деньги, не накупят ли сигарет вместо колбасы или тушенки по ГОСТу, которая «именно мясо»… Не исключено, что побираться их, салаг, послали старослужащие, и эту, как они сами выразились, «пятихатку» им придется отдать целиком какому-нибудь дембелю или прапорщику. Вере было все равно. Она шла, уже не замечая ярких красок дня, и думала… даже не о том, какие «защитники Родины» выйдут из этих доходяг. Она думала, что никогда и ни за что не отдаст сына на такое поругание. Просить милостыню… Пусть кто угодно думает о ней что хочет. Пусть даже папа… Она верила, хотела верить, что папа смотрит на нее откуда-нибудь сверху…

«Баран, баран, баран — бум!»

«Будь умницей, дочка. Будь хорошей девочкой».

До сих пор Вера ни разу не сделала ничего такого, что заставило бы его покраснеть. Окончила школу, окончила институт, честно работала, растила сына… История с Колей? Она до сих пор ежилась от смущения, вспоминая сцену на поляне в горах. Но в тот момент казалось… будто так и должно было быть. Так, и никак иначе. А потом у нее появился Андрейка! Нет, ей ни перед кем не было стыдно, даже перед папой. Но папа военный, вряд ли он поймет и одобрит, что она хочет укрыть сына от армии. Ну и пусть. В глубине души Вера знала, что поступает правильно.

Впрочем, делиться своими соображениями с Аллой Кирилловной Вера не собиралась.

— Он еще маленький, — ответила она уклончиво.

— О, вы не представляете, как быстро дети растут! — самым светским тоном поведала ей Алла Кирилловна. Как Вере было достоверно известно, своих детей у нее не было. — Надо принимать меры прямо сейчас, потом поздно будет.

— Какие меры?

Алла Кирилловна заговорщически подалась к ней всем телом и даже понизила голос:

— Нужно устроить его учиться за границей. Я могла бы вам помочь. У меня есть связи в Англии.

Вере не хотелось расставаться с сыном… Еще неизвестно, что там будет, в этой английской школе. В уме всплывали страшные образы из романов Диккенса. Мистер Сквирс… Маленький Домби… Оливер Твист, попросивший добавки… Нет, это фантомные страхи. Конечно, сейчас школы в Англии совсем не такие, как во времена Диккенса. Но все равно отдавать туда сына не хочется…

Голос Аллы Кирилловны вернул Веру к реальности. Реальность оказалась еще хуже, чем ее фантомные страхи.

— …только вам придется примириться с тем, что ребенок будет принимать наркотики.

— Что? — встрепенулась Вера. — Наркотики?

— Отнеситесь к этому спокойно, — снисходительно улыбнулась Алла Кирилловна. — Там все принимают наркотики, это часть молодежной субкультуры. Вы же не хотите, чтобы ваш сын был «белой вороной»?

— Спасибо, я как-нибудь обойдусь без Англии, — решительно отказалась Вера.

— Да ничего тут страшного нет, — продолжала уговаривать Алла Кирилловна, но Вера больше не слушала.

— Мой сын как-нибудь выучится здесь, — отрезала она. — Извините, мне работать надо.

Алла Кирилловна еще долго что-то бубнила про мещанские страхи и ограниченность, но Вера углубилась в бумаги и просто перестала ей отвечать. В конце концов Алла Кирилловна смолкла, тяжко вздыхая и сетуя в душе на то, что считала Вериной черной неблагодарностью.

Вера ее не боялась. Алла Кирилловна могла, конечно, досадить, «достать» своей дурацкой болтовней, но навредить Вере по-крупному у нее не хватило бы пороху. Вера понимала, что раз уж к пятидесяти пяти годам Алла Кирилловна так и осталась простым аналитиком, даже отдельного кабинета не заслужила и вынуждена сидеть в комнате на троих с ней и с ненавистной Дорой Израилевной, значит, никакая дальнейшая карьера ей не светит.

Но у Веры обнаружился враг пострашней. Представитель, как потом выяснилось, той самой «молодежной субкультуры».

Отделу развития полагалось собирать у других отделов отчеты, изучать их и по ним составлять предложения о дальнейшем совершенствовании работы банка. Эти предложения рассылались по другим отделам, а те вносили свои замечания.

У Веры завелся недоброжелатель в кредитном отделе. Это был человек, как сказали бы Ильф и Петров, «в последнем приступе молодости», то есть сильно за тридцать, скорее под сорок. Он носил скромное имя Гоша Савельев. «Иванов по матери!» — злобно шипела Алла Кирилловна. И в самом деле: человек по имени Гоша Савельев был сыном вице-президента банка Михаила Аверкиевича Холендро. Они не афишировали свои родственные отношения, но все в банке знали, что они отец и сын. Алла Кирилловна пребывала в полной уверенности, что Холендро — тоже еврейская фамилия, хотя Михаил Аверкиевич был ярко выраженным греком.

Оба они — и отец, и сын — невзлюбили Веру с момента ее появления в «Атланте». Именно Михаил Аверкиевич еще в апреле 1998 года, выслушав Верин доклад о ГКО, шутил по поводу ее тревожно-мнительного состояния и называл деточкой. Он и потом ее не жаловал, но выражал свой скепсис главным образом хмыканьем и вообще держался в рамках приличий.

Представительный, подтянутый, всегда безупречно одетый, он увлеченно играл в теннис, всячески поддерживал спортивную форму и в свои шестьдесят с чем-то лет все еще числился у дам «интересным мужчиной».

Всего этого никак нельзя было сказать о его сыне. Михаил Аверкиевич Холендро был строен, Гоша Савельев — тощ. Михаил Аверкиевич был крепок, Гоша Савельев — жидок. Михаил Аверкиевич был всегда чисто выбрит, Гоша культивировал легкую небритость, а поскольку растительность на лице у него была редкой и кустистой, это придавало ему шелудивый вид. Живые, блестящие глаза Михаила Аверкиевича, полуприкрытые тяжелыми веками, напоминали маслины. У Гоши эти маслины как будто плавали в мутном сизоватом рассоле: Вера однажды видела такое, когда при ней на рынке вскрыли бочонок маслин. Лицо Гоши, неприятно подвижное и словно не ему принадлежащее, жило своей, отдельной от него жизнью.