Любовник богини - Елена Арсеньева

Этот индус шел по невидимым выступам скал, где, казалось,негде было укрепиться и детской ножонке. И был он не один, а вел за собойкорову, причем та брела за своим хозяином так легко, словно занималасьскалолазанием всю жизнь. При виде ее удивительного проворства единодушноеизумленное восклицание вырвалось у всех иноземцев — даже у Реджинальда, на мигзабывшего о своем отчаянном положении. Да и остальные, по правде сказать, намгновение забыли о нем, потрясенные зрелищем стремительного восхождения попочти вертикальной стене.

У Бушуева вырвалось громкое проклятие.

Нараян резко повернулся к спутникам и сделал какое-тостранное движение рукой. Вареньке почудилось, будто он хотел приложить палец кгубам, призывая к молчанию, однако было уже поздно. Незнакомец поднял голову иувидел людей.

Похоже, он тотчас понял опасность положения Реджинальда,потому что крикнул:

— Держись крепче! Крепче!

Ласково потрепав «скалолазку» за шею, он снял с нее веревку,тихо напевая что-то вроде мантры; затем, взяв корову за рога, направил ееголову в сторону дерева, на котором обосновался Реджинальд, и, прищелкнувязыком, сказал ей:

— Чаль!

Что сие означало, европейцам было неведомо, однако коровазапрыгала вверх, словно горная коза, и через минуту очутилась на тропинкепозади людей. Сам же индус, даже не опустив головы, чтобы поглядеть под ноги,подскочил к Реджинальду, обмотал его коровьей веревкой вокруг пояса, снял сдерева и поставил на ноги, а затем, поднявшись на тропинку, одним взмахомвтащил за собою англичанина — немного бледного и потерявшего дар речи, однаконе присутствие духа.

Сие доказывал щелчок, которым Реджинальд вдруг наградил своюбесформенную рубаху, в которую он был принужден облачиться в храме джайнов:таким щелчком сэр Реджинальд Фрэнсис обыкновенно сбивал несуществующую пылинкус шелкового отворота своего безукоризненного сюртука, проскакав, скажем, сдесяток миль в погоне за какой-нибудь лисицей. Правда, от этого невинногощелчка из его рубахи на сей раз вылетело облачко пыли… и это напомнилоРеджинальду, что находится он не в салоне, не на дерби и даже не воксфордширских охотничьих угодьях. Да и жест, которым он поправлял кивер послежаркого боя, вконец разрушил его неумело намотанный тюрбан, поэтому Реджинальдсчел за благо вполне по-человечески улыбнуться и даже — !!! — пожать рукуиндусу, несомненно, спасшему ему жизнь. И он уже протянул тому руку, как вдругиздал изумленное восклицание и замер, глядя на незнакомца столь же потрясение,как уже глядели его спутники.

Этот индус был не только ошеломляюще ловким скалолазом ихозяином проворной коровы. В конце концов, мало ли какие существуют людскиеумения и животные причуды! Что гораздо важнее, он был блондином.

Да, да! Пряди, в беспорядке ниспадавшие на его плечи, былитого бледного, платинового оттенка, который придает светлым волосам особеннуюкрасоту. И с его светлокожего, лишь слегка тронутого жгучим тропическим загаромлица смотрели ярко-голубые, словно бирюза, глаза, которыми он улыбчивооглядывал столь схожих с собою европейцев. Глаза эти одобрительно прищурилисьпри виде Вареньки, которая от удивления даже забыла прикрыть лицо, а потомскользнули к Нараяну, и… и лицо спасителя внезапно изменилось. Глаза потемнеличуть ли не до грозовой синевы, черты заострились. Жестокость, свирепость — вотчто теперь изображалось в них, однако Нараян не шелохнулся — только чуть качнулголовой, отчего павлинье перо, украшавшее его тюрбан, всколыхнулось и заигралосине-зелеными лучами.

И снова безмолвным зрителям привелось наблюдать мгновеннуюсмену выражений на лице голубоглазого индуса. Жестокость сменилась покорностью,алчность — смирением. Незнакомец и Нараян быстро обменялись несколькимисловами, из которых явственно прозвучало только два слова — бхамия, Махадева[26] и еще одно, от которого Варенька и Василий невольно вздохнули:

«Чандра!» Потом индус крепко стиснул так и висевшую ввоздухе ладонь Реджинальда и сказал:

— Брат мой, твоя тропа у бхилли свободна отныне и навсегда,и тропа братьев твоих и спутников твоих!

После этого он сделал намаете Бушуеву, Василию и Вареньке,причем девушка была удостоена еще одного нескрываемо восхищенного взгляда.Нараян что-то быстро, резко сказал, а вслед за тем… вслед за тем голубоглазыйвдруг ринулся по отвесной скале в пропасть, и облако пыли мгновенно скрыло егослед.

Путешественники не сдержали испуганного вопля, решив, чтостранный спаситель Реджинальда покончил с собой, однако из бездны, затянутойпылью, вдруг донеслось громкое:

— Чаль! — и забытая корова с радостным мычанием чуть ли невприпрыжку ринулась вниз.

— Сгинь, пропади! Сгинь, рассыпься, сила нечистая! —пробормотал Бушуев, истово крестясь. Широкий православный крест в сочетании спопыткой обращения к нечистой силе на хинди выглядел до того странно, чтопутешественники на миг оцепенели и онемели.

Наконец к Реджинальду вернулся дар речи.

— Это был европеец? Что вы ему такое сказали? — неприветливовоскликнул англичанин. — Очевидно, вы его оскорбили, если он бросился впропасть с риском сломать себе шею… себе и своей корове!

— Сагиб не должен беспокоиться, — невозмутимо ответилНараян. — Еще не родился на свет бхилли, который сломал бы шею на такойпрекрасной тропе. Кроме того… — Тут последовала небольшая пауза, во времякоторой путешественники с замиранием сердца и невольной тошнотой озирали почтиотвесную глиняную стену, названную Нараяном «прекрасной тропою». — Кроме того,я подозреваю, что вовсе не мой приказ подвигнул его к этому поступку, а боязнь…как это говорят ваши священники?.. Да, боязнь поддаться искушению.

— Это какому же? — грозно вопросил Василий, до сих поржалевший, что не закрыл ударом кулака нахальные голубые глаза, так бесцеремонноозиравшие Вареньку.

Наверное, если бы Нараян умел улыбаться, он сделал бы этоименно сейчас. Однако, по пословице, то, чего сделать не можешь, сделать несможешь вовек, а потому он ответствовал со своим всегдашним спокойствием:

— Искушению убить всех нас. Ведь это — бхилли!