Измена. Не проси простить - Анна Грин

Я понимал, что, скорее всего, Вера не оценит это, но и посягать на нашу с ней жизнь я тоже не хотел бы позволить.

Тимофей ильич ещё долго спрашивал меня относительно того, что я чувствовал, а я понимал, что я находился в такой ситуации, когда я менял себя, я становился терпимее, я становился мягче. Я становился мудрее ради своей женщины, с которой мы пока просто строили отношения родителей в разводе, но я не исключал того, что через год, через два, через десять что-то изменится настолько, что Вера однажды захочет не просто позвонить мне, сказать что-то про детей, а позвонить и сказать, что она бы была рада меня видеть.

И да, я все это скручивал, связывал на протяжении года, потому что мне было важно, чтобы Вера хотя бы сейчас помнила что-то хорошее из нашей жизни, потому что мне было важно, чтобы Вера ощущала своё счастье.

И поэтому, когда спустя несколько часов я вернулся в загородный дом, где по-прежнему сидела нахохлившаяся Алёна, бродила ничего не понимающая Ксения, то я только выдохнул и произнёс.

— Ален, если ты рассчитываешь, что я сейчас буду кричать, ругаться, обвинять тебя в чем-то, то нет. Мне максимум, что нужно знать, это к чему готовиться.

Вера, услышав мой голос, вышла с кухни и, отложив прихватки на барную стойку, склонила голову к плечу.

— Дима, — мягко произнесла она. — Мне кажется, нам надо с тобой кое-что обсудить.

Я вскинул бровь, стянул шарф с шеи и повесил вещи на вешалку в гардеробе, прошёл мимо младшей дочери, успев чмокнуть её в макушку, мягко посмотрел на старшую, которая сидела, сжавшись и надувшись, как хомяк в углу дивана.

Вера поднялась на второй этаж. И открыла дверь моего кабинета, я прошёл следом.

Вера защёлкнула замок и указала глазами в сторону кресла.

Я прошёл и присел, жена медленным шагом приблизилась, опёрлась поясницей о стол. И выдохнув, мягко сказала:

— Дим несмотря на то, что ты очень сильно напугал нас с Алёной, потому что мы в один момент не поняли, какой терапевт тебе нужен, твой или кардиолог, я очень благодарна тебе за то, что ты не стал осуждать, обвинять и как-то давить. Я понимаю, что для такого человека, как ты, проявление терпения это очень много.

Я опустил глаза.

— Знаешь, Вер... Мне кажется, что Алёна взрослая, и она имеет право на любое своё решение, каким бы оно не было. Да, я постараюсь поддержать её, это её жизнь в первую очередь, но как-то оказывать давление я не хочу. Я слишком устал. Я хочу, чтобы мои дети помнили не только тираничного злого отца. Я хочу, чтобы моя жена помнила не только такого мужа. И поэтому на самом деле я был просто шокирован, но я никак не планировал ни орать, ни выяснять отношений. Для меня это шок, потому что у нас Ксюша маленькая бегает. Для меня это шок, потому что, Вер, я помню, как я делал банты Алёне. Я помню, как мы ввели её в первый класс. И, конечно, для меня шоком является, что она пришла и сказала, будто бы у неё задержка.

Видимо, что-то в моём голосе было такое, что Вера тяжело вздохнула и дотронулась до глаз. Потом развернулась, приблизилась и наклонилась ко мне, уперев одну ладонь в подлокотник кресла.

— Дим, я очень рада, что это был просто твой шок, а не желание наорать, но ты сдержался.

Вера глубоко вздохнула и шмыгнула носом, а потом как-то совсем нетипично для наших с ней отношений присела мне на колени.

Я весь окаменел словно бы.

На меня медуза горгона посмотрела и я стал статуей.

Я боялся отнять руки от подлокотников и сделать что-то не так.

Вера положила ладони мне на плечи, а потом ещё сильнее прижалась, обвела руками мою шею и уткнулась носом мне в щеку.

Задышала тяжело.

— Дим, у неё гормональный сбой. Четыре теста на беременность и все отрицательные. Так что может быть, конечно, я тебя разочарую, но дедушкой ты не станешь.

Я мягко дёрнул рукой и положил её на талию жены, второй рукой перехватил Веру под коленями.

— Станем Вер, станем, только чуточку позднее тогда, — усмехнулся я, ощущая, что стена изо льда, которая была построена между мной и Верой начала таять.

Эпилог

Дима, три года спустя.

— Здравствуй, здравствуй, — произнёс я спокойно и кивнул Иннокентию на кресло перед столом. Этот засранец с таким самодовольным видом уселся напротив, что мне тут же захотелось об него что-то разбить. Пресс-папье например.

— Я так понимаю, разговор будет касаться чего-то личного, — заикнулся ехидно Иннокентий.

Я вскинул бровь.

— А у нас есть что обсуждать личного? — уточнил я с притворной мягкостью.

Да, это с девочками со своими я носился, как курица с яйцом, но в остальном я не собирался меняться.

Нет, на работе, в бизнесе ни черта подобного, для всего остального мира я остался тем самым хищником, который в случае чего будет рвать и метать, но только мои девочки могут знать, что я могу качать на руках Ксюшу, целовать мягко в висок Алёну и прижимать её к себе, говоря о том, что она хоть у меня и взрослая, но такая маленькая и глупая. Это Веру я могу на руках раскачивать и шептать о том, что все в этой жизни только для неё, но остальные никто никогда не узнают эту часть меня.

Это для семьи я готов меняться, но не для других.

Иннокентий опустил взгляд, признавая мою власть, а потом спросил:

— Чего вы хотите?

— Ну, для начала, чтобы, если уж ты подкатываешь яйца к моей дочери старшей, то подкатывал бы их как-то более рационально. Это первое. И второе. Если твои яйца подкатываются к моей дочери с какой-то определённой целью, то я тебе их сейчас оторву.

Иннокентий посмотрел с вызовом мне в глаза, подался вперёд и опёрся руками о стол.

— А что, если цель у меня одна.

— Кеша, очнись,