Как они её делили - Диана Рымарь

ученику очевидные вещи. — Никто не узнает, потому что вы никому не скажете. Потому что, если скажете, весь универ, да что там — весь город узнает, как твою Настю шпилили толпой. Для вас, гордых Григорянов, честь превыше всего, вы же не позволите, чтобы про нее ходили такие слухи, верно? А так — мы по-тихому, по-семейному…

В груди что-то обрывается. Тут Костян, конечно, конкретно неправ. Папа за свою семью всех порвет. Но это будет потом, постфактум, а сейчас… Как Настя будет жить с этим?

— Мой отец это так не оставит! — Все еще пытаюсь достучаться до остатков разума этого ублюдка. — Тебя посадят!

— Да плевать твой предок на тебя хотел, раз позволил жить в этих трущобах. — Костя смеется, и смех этот похож на лай бешеной собаки. — Пле-вать он на тебя хотел! Что ты думал, я вправду позволю тебе украсть у меня девчонку из-под носа? Я ее клейманул еще в сентябре, а ты взял и спер! Помнишь, как лохом меня выставил перед кинотеатром? Она со мной была на свидании, а вы меня отпинали и забрали ее как вещь. Теперь я с ней буду обращаться, как с вещью, моя очередь.

— Я это сделал, меня и наказывай! — кричу я срывающимся голосом. — Настя при чем? Зачем отыгрываться на ней?

— Мы вместе это сделали, — вступает Арам, голос у него хриплый после драки. — Ну отпиздите нас обоих, мы даже сопротивляться не будем. Девчонку-то зачем трогать? Она не виновата.

— Э, нет, — Костя качает головой, и в глазах плещется такая злоба, что по спине холод. — Если вас отпиздить, как вы того заслуживаете, ваш пахан еще впряжется, связи у него есть. А за нее? Кому она нужна будет порченая? Никто ее знать не захочет после этого. И пахану вашему на нее насрать будет. Зато вы урок запомните — что Костино добро трогать нельзя! И все в универе запомнят эту историю…

Мне становится трудно дышать. Воздух как будто густеет, не хочет попадать в легкие. В голове проносятся картины того, что эти твари могут сделать с Настей. Как она будет кричать, как будет просить о помощи… А я ничего не смогу сделать.

Чувство полнейшей беспомощности давит на грудь, как плита. Хочется завыть от отчаяния.

— Не бойся, Артур, — продолжает Костя сладким голосом. — Все будет тип-топ. Может, даже детей сохранит, если вы будете послушными мальчиками…

В этот момент я четко понимаю — если мы поднимемся в квартиру, там произойдет все что угодно. И после этого наш с Настей мир никогда не будет прежним.

Если эти упыри что-то сделают с Настей, не будет у нас с ней больше никакого нормального будущего. Никакой спокойной и счастливой жизни. Я навсегда останусь для жены тем человеком, который не смог ее защитить, не уберег.

Смотрю на жену и вижу в ее глазах такой ужас, что сердце разрывается на части. Она пытается что-то сказать, но Шувалов прижимает лезвие ближе к коже, и она замолкает. Только губы беззвучно шепчут: «Прости…»

За что я должен ее прощать?

Беременная. Она беременна нашими детьми. А эти твари могут убить их одним неловким движением.

Шувалов крепче перехватывает ее, прижимая к себе свободной рукой. Она вскрикивает. Непонятно, от боли или страха?

— Если он ее пырнет, его засадят! — отчаянно выкрикиваю последний аргумент.

— Пахан отмажет, — машет рукой Костя, как будто речь идет о разбитом стекле. — Ему не впервой такое, привыкший уже. Ну что, хватит болтовни, пошли наверх. Чего зря яйца мять…

Но тут из-за поворота, медленно и величаво, выруливает большой черный мерс с тонированными стеклами. Фары слепят глаза ярким белым светом, двигатель работает почти бесшумно.

Со страху я даже в первую секунду не узнаю машину отца.

Подмога приехала, откуда не ждали…

Мерседес как ни в чем не бывало паркуется поодаль от нашего подъезда. Слышатся характерные щелчки центрального замка, потом глухие звуки открывающихся дверей.

А Костян, похоже, даже не понял, кто приехал. Стоит как истукан, только нервно оглядывается на черную машину.

До нас будто из параллельной вселенной, из обычной мирной жизни, доносится размеренный диалог:

— Уля, помоги Каролине с детьми. — Голос отца звучит спокойно, по-домашнему. — Мама, выходи осторожно, тут лужи…

О-о, да тут еще и бабушка приехала! Пиздарики вам, пацаны.

— Сейчас, сейчас, — отвечает мама своим мелодичным голосом.

Костян наконец очухивается от ступора, тихо, но отчетливо шипит:

— Быстро все в подъезд!

Но голос у него уже не такой уверенный.

А я вдруг отчетливо понимаю, что отец пока не заметил, что творится у нашего дома. Может, увидел группу людей в полумраке, ведь фонарь по итогу окончательно сдох. Но кто здесь, что здесь происходит — не разобрал. Потому что, пойми он, вел бы себя совсем по-другому, а не чинно-благородно выгружал семью из машины.

Также понимаю, что если мы сейчас зайдем в подъезд, то эта проклятая железная дверь отрежет нас от единственной помощи. И тогда все — конец.

Я не могу этого позволить. У меня есть только один шанс.

— Папа! — ору так громко, что в горле что-то рвется, а в ушах звенит от собственного крика.

Отец не может не услышать.

На мой отчаянный вопль отвлекаются все — и наши, и чужие. До придурков наконец доходит, кто именно приехал на черном мерседесе.

Костян матерится:

— Что за на хер…

Шувалов от неожиданности мешкает и на какую-то долю секунды — всего на мгновение — отводит нож от лица Насти. Лезвие сдвигается в сторону.

Мы с Арамом, не сговариваясь, одновременно бросаемся вперед.

Арам налетает на Шувалова сбоку, отпихивает его с Насти и оттесняет мою жену в сторону, закрывая своим телом. Настя вскрикивает, но уже от облегчения.

А я бросаюсь на Шувалова, который пытается восстановить равновесие после удара Арама. Не думаю ни о чем — только бью. Таранный удар плечом в грудь, и мы оба валимся на мокрый асфальт.

Катимся по земле, хватаем друг друга за горло. Он крупнее и сильнее, но я злее. Во мне бушует такая ярость, что кажется, могу голыми руками разорвать его на части.

Оказываюсь сверху, начинаю молотить кулаками по его морде. Раз, два, три. Костяшки болят, но это приятная боль.

— Сука! — рычу я, нанося еще один удар. — Суки вы все!

И тут чувствую резкую, жгучую боль в левом боку. Будто раскаленным гвоздем пронзили бочину. Дыхание перехватывает, перед глазами вспыхивают красные искры.

Шувалов пырнул меня ножом.

Но ярость не отпускает. Наоборот, становится еще сильнее. Игнорируя боль, продолжаю бить