Кодекс целителя - Анюта Соколова

– Прости, пожалуйста, – начала я извиняться, чтобы сгладить неловкость. – У тебя мои документы.

Один из папиных друзей страдал от врождённого дефекта: он не переносил цитрусовые. Даже от одной крошечной дольки кожа краснела и чесалась. На совместных обедах несчастный провожал вазы с отборными мандаринами и апельсинами тоскливым взглядом, в котором одновременно были и желание, и понимание, что лакомство недоступно. Ирвин смотрел точно так же.

– Да, конечно. Проходи, я сейчас принесу.

Что бы ни творилось у него внутри, внешне он остался по-прежнему вежливым и внимательным. Возможно ли, что именно эта уравновешенность, ровность характера и стала той чертой, что не позволила мне увлечься? Ирвин напоминал лёгкий, тёплый ветерок, приятный и ласковый. Тэйт был бурей, непредсказуемым и страстным ураганом, которому невозможно сопротивляться.

Вместе с документами Ирвин протянул мне небольшой мешочек.

– Триста зелов за уроки языка, как договаривались. Знал, что сама ты не спросишь, потому приготовил заранее. Я хотел бы заплатить тебе в сто раз больше, но ты ведь не возьмёшь?..

Полувопрос-полуутверждение.

– Ирвин, мне совестно брать и это. Меньше всего на свете я хотела причинить тебе боль.

Он взлохматил свои всегда аккуратно уложенные волосы.

– Знаешь, Мэй, я всё это время сидел и думал. Илона права: я скучный. Занудный, неинтересный. Может быть, если бы я хамил тебе с первого дня знакомства, язвил на каждом шагу, а потом снизошёл до обычного разговора, ты ценила бы меня намного больше… Подожди! – предупредил он мои возражения. – Не перебивай. Знаю, что перегибаю. Но со стороны это выглядит так. Скажи, вы с Тэйтом… Он тебя… Богиня! Как же я жалок! Между вами что-нибудь было, Мэй? Объятия, поцелуи…

Я отвела взгляд. Ирвин горько улыбнулся.

– Мне стоило сделать то же самое. А лучше сразу отвести в храм.

– И я никогда бы тебя не простила. Так поступил Арден Лирин, только прежде он ещё и изнасиловал меня.

– Что? – он отпрянул в ужасе.

– Неужели ты думал, я добровольно стала женой грубого солдата? – тихо спросила я. – Или по собственному желанию провела полгода взаперти в его доме в Орлисе? Ирвин, в тебе нет ни капли зла, поэтому ты не замечаешь его в других.

Остановилась вовремя. Я не имела права рассказывать ни о происхождении Тэйта, ни о поступке Герана Гирела, воспользовавшегося чувствами внучки. И как никогда поняла, что сделала правильный выбор. И я и Тэйт сталкивались с несправедливостью, теряли родителей, приспосабливались к обстоятельствам, учились выживать. Мы не были идеальными и принимали жизнь такой, какая есть. Ирвин же – Ирвин состоял из одних достоинств, слишком совершенный и внешне, и внутренне, настолько правильный, что это непостижимым образом мешало любить его иначе, нежели благоговейной любовью.

Или всё это лишь отговорки, оправдания перед самой собой?..

– Теперь, Мэй, я начну подозревать зло во всём. Даже в самых близких людях. Прошу об одном: если вам с Тэйтом понадобится помощь – не оскорбляйте меня, обращаясь к кому-либо другому. Уверен, через какое-то время я смогу взглянуть на всё произошедшее беспристрастно. А пока – мне больно, Мэй, больно! Стоять с тобой рядом без надежды коснуться, смотреть на тебя и представлять в объятиях Тэйта, говорить и сдерживать слёзы.

Я развернулась и хотела уйти. Ирвин резко опередил меня, перегородил дорогу.

– Богиня, как же я люблю тебя, Мэй! Мне кажется, я никогда тебя не забуду. Просто знай это.

Он возвышался надо мной, напряжённый, подавленный, но не ожесточившийся.

– Повтори те свои слова… которые ты сказала, когда мы уезжали из Орлиса.

– Ирвин, ты самый добрый и великодушный человек на свете.

На его лице возникла слабая улыбка.

– Будь счастлива, Мэй. Потому что тогда буду счастлив и я.

Даже сейчас он придержал дверь, пока я выходила.

В коридоре я поняла, что плачу.

***

Храм на территории дворцового комплекса оказался совсем небольшим, но не утратил при этом своё величие и торжественность. Статую Богини поддерживали всё те же шесть колонн: Доброта, Сострадание, Милосердие, Справедливость, Бескорыстие и Терпимость; и по-прежнему отсутствовали Ответственность, Искренность и Прощение. Кроме нас с Тэйтом, в круглом зале никого не было: желающих помолиться не наблюдалось, а гвардейцы остались караулить снаружи.

– Пожалуйте за мной, дети мои, – служитель в долгополой алой мантии улыбался кротко и радостно.

– Прежде чем вы преклоните колени перед Богиней, ответьте мне: по своему ли желанию вы пришли в храм? Не принудили ли вас к тому обстоятельства, чужая воля либо корысть?

– Мы пришли по доброй воле. – Тэйт посмотрел на меня, и я повторила его слова.

Перед чашей мы переглянулись. Он тоже вспомнил тот спор в Кагаре? Тэйт протянул мне руку и переплёл пальцы с моими. Так мы и опустили их в воду – одновременно. На ковёр мы тоже опустились вместе, секунда в секунду. В нашей семье будет равенство. Слова о верности и понимании, поддержке и взаимопомощи на этот раз казались мне самыми правильными.

– Согласна ли ты, Мэйлин Лирин, взять в мужья Тэйтиана Гирела, уважать и любить его, быть с ним в радости и в печали, в болезни и здравии до конца своих дней?

Я удивилась, что женщину в храмах Богини спрашивают первой, но громко ответила:

– Да.

– Да, – уверенно произнёс Тэйт, когда пришла его очередь. – До конца своих дней, и дальше, в Чертогах или Бездне. Пусть Богиня знает: я связываю с Мэй свою душу.

– Выбор сделан.

Богиня, больше похожая на девочку-подростка, хранила гордое молчание. Могла ли она быть дочерью или внучкой Отрешённого? Упрощённым вариантом древней веры?

– Мэйлин и Тэйтиан, отныне вы муж и жена.

«И всё?» – восхитилась я. В прошлый раз церемония в Кагаре показалась мне кощунством. Сейчас я признала, что Дирин был прав. В простоте обряда заключался глубокий смысл. Супругами двух людей делает не бог, не слова, не свидетели и росписи под документами. Их связывает добрая воля – и если таковой нет, то ничто не поможет.

Служитель при нас сделал короткую запись в книге и выдал свидетельство на гербовом бланке. В стандартный печатный текст от руки были вписаны наши имена и дата. «Летта Мэйлин Гирел», – прочла я под клыкастым нейсским львом и заулыбалась.

– Теперь ты никуда от меня не денешься, – тихо шепнул Тэйт.

Из храма