Гнев изгнанника - Монти Джей

— Есть еще одна?

Голос Алистера возвращает меня в настоящее. Он проходит сквозь туман дыма, как призрак, и останавливается прямо передо мной. Он кивает головой в сторону пачки сигарет в моей руке, тени играют на суровых чертах его лица.

Если этот мужик попытается отчитать меня за то, что мы кровные родственники, я врежу ему.

Я бросаю ему пачку и он без труда ловит ее. Он зажигает сигарету с привычной легкостью, делает затяжку и смотрит на меня сквозь дым.

— Курение тебя убьет, ты ведь понимаешь? — бормочет он, говоря сквозь облако дыма.

— Да, — выдыхаю я. — Поэтому я дал тебе одну сигарету.

Алистер Колдуэлл известен своим гневом, поэтому я ожидаю от него какой-то злобной реакции, но вместо этого получаю противоположное.

Уголки его рта дергаются, из горла раздается тихое хихиканье. Я бы принял это за гнев, но блеск в его глазах скорее похож на одобрение.

Было время, когда я бы умер за его одобрение. Прошел бы по раскаленным углям за малейший признак внимания.

Он тяжело вздыхает, проводя усталой рукой по бороде.

— Ты в порядке?

Я фыркаю, когда наши взгляды встречаются.

— Засунь свою заботу себе в задницу, Колдуэлл.

Говорят, кровь гуще воды. Если это правда, то почему я чувствую большую связь с каплями дождя, падающими на мою кожу, чем с человеком, стоящим прямо передо мной?

— Еще недостаточно потерян? — рычит Алистер, кивая подбородком на мою обнаженную грудь, его глаза скользят по медальону, висящему на моей шее.

Хлопок наполняет мое горло, рот пересыхает, когда я пытаюсь сглотнуть.

Прошло много лет с тех пор, как мы стояли так близко, как обменивались чем-то похожим на разговор.

Тогда мне было семь, и я встретился с ним в коридоре нашего дома. Он вышел из кабинета моего отца, еще до того, как тот начал издеваться надо мной, и я, наверное, выглядел как любой другой ребенок, с широко раскрытыми глазами и невинным выражением лица.

Он присел на корточки и без слов встретился со мной взглядом. Мы просто смотрели друг на друга, два незнакомца, которые не должны были пересекаться.

И тогда, в тот момент, он снял с шеи медальон – золотой медальон с надписью «Один билет, на паром доя Стикса» – и вложил его в мои маленькие ладошки.

Я помню, как смотрел на него в замешательстве, а потом спросил:

— Это деньги?

А он ответил:

— Вроде того. Это купит тебе дорогу домой. Если ты когда-нибудь заблудишься.

И вот теперь, снова стоя здесь с ним, с тем же медальоном, холодным на коже, я чувствую, как горечь подступает к горлу. Слово «дом» впивается в живот, как нож. Я сжимаю челюсть, напрягая мышцы шеи, и с трудом выдавливаю из себя слова, голос мой низкий, острый, как бритва.

— У меня никогда не было дома, по дороге к которому можно заблудиться.

Глава 18

Поэт

Фи

14 сентября

Внутри меня есть кладбище – место, где умирают секреты. И сегодня ночью я похоронила еще несколько.

Каждая ложь, которую я наговорила Норе, Атласу и Рейну, оставила после себя новый надгробный камень.

Я не могла рассказать им правду о том, что произошло сегодня ночью.

Сразу за моим кованым балконом остатки ночи упорно цепляются за горизонт. Задний двор раскинулся к Тихому океану, небо меняет цвет с глубокого индиго на приглушенный синий, мерцая под первыми лучами рассвета.

Я продолжаю повторять себе, что ложь была ради их же блага.

Им не нужно было в это все ввязываться, но, честно говоря, я даже не знаю, как все это им объяснить. С чего начать? С убийства? С секса? С ужаса на лице отца, когда он меня увидел?

Еще одна могила на кладбище моих секретов лучше любой из этих правд.

Наступает рассвет, медленно срывая с ночи покров, но звезды не хотят сдаваться. Они задерживаются, как призраки, отказываясь исчезать. Они затаили дыхание, ожидая встречи с солнцем.

Мир дает мне шанс начать все с нового листа.

Но, как и звезды, я еще не готова сдаться. Пока нет.

Не раньше, чем я выкину из головы один вопрос.

Зачем Джуд Синклер убил кого-то ради меня?

Я думала только об этом, когда отец проверял меня, ругал за мою опрометчивость, больше беспокоясь о моей безопасности, чем о том, что я позвонила ему, чтобы избавиться от трупа. Я всегда знала о репутации своего отца и дядей. Я знаю, что это не первый труп, от которого они избавились.

Любопытство по поводу его мотивов мучило меня так сильно, что я даже не была шокирована спокойствием мамы. Ее безмятежное поведение, когда она вошла в ванную час назад, отсутствие вопросов или обвинений, должно было бы меня беспокоить.

Но не беспокоило.

Мы сидели в тишине, пока она стояла на коленях на полу рядом с ванной, а мои мысли были поглощены Джудом, и ее руки осторожно мыли мне волосы, как она всегда это делала, когда я была маленькой.

Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы я смогла заснуть, но я все еще бодрствую, глаза жжет, а морской бриз охлаждает кожу.

Я откидываюсь на подушки L-образного дивана и плотнее укутываюсь в вязаное одеяло. Над головой с потолка свисают гирлянды и светящиеся в темноте планеты, рассыпая мягкий, тусклый свет.

Косяк между пальцами горит ровным пламенем, я бросаю зажигалку в выдолбленную книгу на квадратном столике – произведение сэра Артура Конан Дойла теперь превратилось в мой тайник.

— Это глупо.

Я резко выпрямляюсь, поворачиваю голову и смотрю на деревянную перегородку, украшенную темно-зеленым плющом и крошечными желтыми огоньками. Я опускаю взгляд на косяк в руке, гадая, не подмешали ли в траву чего-нибудь, потому что она, кажется, только что меня оскорбила.

И потом я вспоминаю.

Соединенные балконы.

С моих губ срывается разочарованный вздох, граничащий с хныканьем. Я изо всех сил пытаюсь разозлиться, но новая трава, с которой я скрутила косяк, делает физически невозможным что-то помимо прибывания под кайфом.

Итак, мой мозг и я собираемся на небольшое совещание, а затем соглашаемся на легкое раздражение.

Я открываю рот, но первым нарушает тишину Джуд.

— Месть потеряла…

Его бормотание едва слышно, но у меня получается его разобрать.

Однако я быстро понимаю, что он говорит не со