Гнев изгнанника - Монти Джей

Один добрый поступок не избавит меня от кошмаров, которые преследуют меня. Он не уберет с моей кожи невидимые следы рук, которые не принадлежат мне.

Джуд Синклер мог бы убить тысячу человек сегодня ночью от моего имени. И все равно не заслужит моего прощения.

— То, что ты не хочешь это слышать, не делает это менее правдивым, — голос Джуда режет мне кожу, его тон острый.

— Я никогда не просила твоей защиты, — выпаливаю я в ответ, голос дрожит под тяжестью всего, что я держала в себе.

Я чувствую, как в груди горит огонь, горячий и всепоглощающий, и я не могу его остановить.

Вот почему.

Вот почему я никого не подпускаю к себе. Вот почему я воздвигаю стены, почему я отгоняю всех, кто подходит слишком близко.

Я становлюсь диким существом.

Существом, движимым местью, человеком, который поджог бы святую землю с полным намерением увидеть, как кто-то погибнет в пламени.

Когда это становится невыносимым, когда гнев берет верх, моя ДНК изменяется, извращается, покрывается ядом, разъедающим каждую молекулу.

Ярость неотделима от меня – она и есть я.

И это единственное, что когда-либо защищало меня.

— Нет, но тебе она была нужна, — его тон меняется, в голосе появляется резкость. — Была нужна сегодня, как и четыре года назад. Мне так…

— Ты не имеешь права извиняться! — кричу я, слова вырываются из груди, ладони ударяются о перегородку между нами, с силой толкая ее. — Ты не имеешь права меня спасать.

Отчаяние сжимает меня, заставляя разбить что-нибудь – что угодно, только бы избавиться от этого хаоса, разрывающего меня на части.

Он не будет героем.

Я снова ударяю руками по стене, еще сильнее. Удар отзывается эхом в костях, тупая боль подпитывает огонь, уже бушующий внутри меня. Но перегородка не сдвигается с места, болты под ней надежно крепят ее к полу балкона.

Но я не останавливаюсь. Не могу.

Мои кулаки снова и снова ударяют по перегородке, тело дрожит от каждого удара, ладони немеют, руки трясутся от напряжения.

Я едва слышу настойчивый голос Джуда.

— Перестань, Фи! Перестань! Черт возьми…

Я хочу, чтобы он почувствовал это. Понял глубину трещин в моей душе.

Пусть увидит последствия своего молчания.

Пусть он увидит, каково это на самом деле – быть Королевой Бедствий Пондероза Спрингс.

Слезы жгут глаза, перегородка дребезжит под моими ударами, но не поддается – как и моя боль.

Я просто хочу, чтобы она сломалась. Стена. Боль внутри меня.

Боже, мне нужно, чтобы она разбилась.

Разрушилась. Хотя бы раз, просто сдалась.

Рев в ушах заглушает все – стук сердца, пламя, бегущее по венам. Границы реальности размываются, распадаются по швам.

Остается только одно – желание уничтожить.

Сделать так, чтобы все вокруг отражало разрушение, которое я чувствую внутри.

Я не слышу, как Джуд движется.

Я не слышу, как его ботинки царапают перила балкона, когда он перелезает через них.

Я даже не слышу, как его ноги касаются пола рядом со мной.

Только когда его руки хватают меня за запястья, дергают мое тело и заставляют посмотреть в его бурные глаза, я понимаю, что он здесь.

Джуд тяжело дышит, все его тело напряжено, мышцы рук сжаты. Конечно, он имеет наглость выглядеть обеспокоенным, как будто у него есть право сейчас беспокоиться.

— Серафина, — шепчет Джуд, и мое имя звучит так нежно, как никогда раньше, а его брови сходятся на переносице.

Это так неуверенно, так нежно, что мне становится тошно.

Слишком поздно ему пытаться быть тем, кто был нужен мне много лет назад.

— Не трогай меня, — слова режут воздух, пропитанные ядом, и я вырываю руки из его хватки.

— Посмотри на себя, — приказывает он, голос его напряжен, глаза опускаются, а затем снова фокусируются на моих. — Ты, черт возьми, истекаешь кровью.

На мгновение меня охватывает замешательство, прежде чем я смотрю вниз. И тогда я вижу – осколки стекла, кровь, собирающаяся вокруг моей ноги, теплая и липкая, вытекающая из раны.

На мгновение мир замирает.

Огонь, который так яростно горел во мне, угасает, погашенный болью, исходящей от ноги. Боль пронизывает меня, сначала медленно, потом все сильнее, напоминая, что я не могу убежать от нее.

Она следует за мной, цепляется за меня, как тень.

Я слишком долго смотрю на кровь, почти отрешенно от всего происходящего. Я должна чувствовать что-то – страх, может быть, или даже панику, – но все, что я чувствую, – это оцепенение, проникающее в меня.

Огонь, который бушевал во мне, угас, сменившись знакомой пустотой. Тяжесть усталости обхватывает мою грудь, как тиски, давя на меня, выжимая воздух из легких.

Я просто хочу, чтобы это прекратилось – боль, гнев, бесконечный цикл саморазрушения и попыток собрать себя по частям.

Я устала. Так устала бороться. Устала истекать кровью, внутри и снаружи.

— Я сдаюсь, Джуд, — мой голос тверд, хотя я чувствую, что рушусь под тяжестью этих слов. — Уходи и делай то, что у тебя лучше всего получается – оставь меня в покое, черт возьми.

Глава 19

Трагедия

Джуд

12 октября

Резкий звон башни часов «Холлоу-Хайтс» разносится по всей аудитории.

— Работы нужно сдать к следующей пятнице, и, пожалуйста, не забудьте указать источники, на которые вы опирались вовремя написания, — профессор Говард складывает руки и дает студентам уйти.

Я выскальзываю из-за парты, накидываю капюшон и тихо выхожу с последнего занятия в гулкий коридор. Мне уже не хочется идти через кампус до парковки.

Мои кроссовки Vans стучат по ярким синим, зеленым и красным узорам, когда свет проникает через витражные окна, рассыпая драгоценные тона по полированному каменному полу.

Холодный воздух кусает кожу, когда я выхожу из дверей зала на мощеную дорожку. Я иду по аркаде, соединяющей здания Кеннеди-Дистрикта, прислушиваясь к бушующему океану справа от меня, где сильные волны разбиваются о скалистый берег.

Мой взгляд скользит к площади в центре кампуса, где своими острыми шпилями, врезающимися в серое небо, возвышается часовая башня.

Внизу студенты спешат через Коммонс, отчаянно пытаясь избежать непредотвратимого намокания под проливным дождем, вероятно, сожалея о своем решении поступить в университет на унылом северо-западном побережье Тихого океана.

«Холлоу Хайтс» – именно такой, как я ожидал.

Холод, серость и вонь от напыщенной ерунды.

Кампус раскинулся во всем своем готическом великолепии. Гротескные фигуры,