Босс замедленного действия - Оливия Хейл

Все замедляется. Вращение Земли, мое дыхание.

— Прости?

— Я люблю тебя, — повторяет он. — И я ужасно боялся тебя потерять.

Я тяжело сглатываю, мой мозг движется сквозь сироп. Он любит меня.

— Я заметила, — говорю я. — Не говорить мне о плане Б для «Globe», о связи твоего отца с моим, настаивать, чтобы у меня был замок на двери…

— Я ненавижу мысль, что однажды ты исчезнешь и не будешь иметь в виду ничего из того, что говорила. Или что я не смогу защитить тебя от того, кто хочет причинить тебе боль, — он качает головой, короткими, резкими движениями. — Уверен, кто-нибудь мог бы это проанализировать до чертиков.

Я дарю ему дразнящую улыбку.

— У «Globe» есть колонка психолога, знаешь.

Он усмехается.

— Боже, как же я тебя люблю. И жалею, что принял сотню других решений. Я должен был рассказать тебе о своем отце. Я должен был доверить тебе эту информацию, а не утаивать ее. Прости, что я с ним в родстве. Если бы я мог это изменить, поверь, я бы сделал.

Я смотрю на его руку, накрывающую мою. Медленно накрываю ее сверху своей второй рукой.

— Честность, — говорю я. — Это должно быть краеугольным камнем в будущем.

— Я буду рассказывать тебе все. Так много, мелкая, что ты попросишь меня заткнуться.

Я смеюсь.

— Не думаю, что когда-нибудь попрошу.

— Попросишь. Вот увидишь, — его свободная рука поднимается под мой подбородок, запрокидывая голову. — Значит ли это, что ты прощаешь меня? Это нормально, если нужно время. Если ты никогда не простишь. То, что я сделал, непростительно.

Я смотрю в эти колеблющиеся, любящие, уязвимые глаза напротив моих. Он никогда не говорил этих слов никому, понимаю я. Это удар по моей душе, отзывающийся в унисон с его душой через стол.

— Не непростительно, — говорю я. — Это не твоя вина, что твой отец сделал то, что сделал, знаешь.

— Я знаю, — отвечает он.

Слишком быстро.

— Это не твоя вина. Ни капли.

— Что ж, ему было недостаточно дела, чтобы оставаться на свободе ради своих детей, — говорит Картер. — Чувствовалось довольно личным.

— Это было отражение его, а не тебя.

Он медленно качает головой, и я знаю, что это разговор на другой раз. Но я не забуду его ответ.

— Прости, — говорит он снова. — Если я буду продолжать говорить это, боюсь, это будет звучать неискренне. Но я знаю, что должен сказать это еще сотню раз, прежде чем хотя бы приближусь к искуплению.

Я качаю головой.

— Нет.

— Найти моего отца — одна из главных целей твоей жизни. Я помню. И я скрыл это от тебя., — он лезет в карман пиджака и достает аккуратно сложенную пачку бумаг. — Вот.

— Что это?

— Боеприпасы, — говорит он.

Я разворачиваю листы. Фотографии его отца. Его тюремный срок. Документы из суда. Списки преступлений, которые он совершил. А под ними — список возможных псевдонимов, которые он использовал. Я вижу имя Картера несколько раз среди них.

— Картер… — шепчу я.

— Разоблачи его, — говорит он. — Используй его как главный пример в своей статье. Мне все равно. Его настоящее имя Марк Фишер.

Слезы наворачиваются на глаза.

— Он твой отец.

— Он перестал им быть давным-давно. Я сменил фамилию на мамину через полгода после того, как он сел в тюрьму.

— Но он отец твоих братьев и сестер. Бывший муж твоей матери. Я не буду этого делать, — я отодвигаю бумаги в сторону и тянусь к нему. Стол достаточно узкий, чтобы я могла это сделать, мои руки ложатся на его лицо. Щетина щекочет кожу. — Картер, — говорю я. — Тебе не нужно искупать его преступления.

Он кивает.

Нам есть о чем поговорить. Но в этот момент осталось сказать только одно.

— Значит, ты меня любишь?

Его губы изгибаются в улыбке, которую я люблю больше всего. Искренней, озаряющей глаза. От нее у меня внутри все порхает.

— Да, — говорит он. — Больше, чем знаю, что с этим делать.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я ему. — Но не волнуйся, у меня есть пара идей.

Его улыбка становится шире.

— Тебе придется мне показать.

Он целует меня дольше, чем прилично в общественном месте. В какой-то момент мы замечаем появление сочащихся моцареллой пицц под нами на столе, но ни один из нас не отреагировал, когда их поставили.

И, сюрприз, сюрприз… это лучшая пицца, которую я когда-либо ела.

ГЛАВА 27 Картер

— «Основы репортажа: руководство для журналистов», — говорю я, ставя потрепанную книгу в ее новенький книжный шкаф. Достаю следующую из коробки. — «Граф Монте-Кристо». Тут у тебя и взлеты, и падения, мелкая.

— Классика! — кричит она из кухни. Настоящей кухни, между прочим. Когда мы впервые осматривали эту квартиру, она просто растаяла, увидев холодильник нормального размера.

Тогда я понял, что она моя.

Я беру еще одну книгу.

— «История свободной прессы в повествованиях», — читаю я. — Боже, я встречаюсь с ботаником, да?

Одри смеется на кухне. Это мой любимый звук. Последние три недели я пытался вызвать его снова и снова, как можно чаще, чтобы наверстать упущенное время, когда его не было в моей жизни.

— Ты тоже ботаник! Я вчера вечером застукала тебя за чтением отчетов о расходах перед сном.

Я улыбаюсь книгам, которые распаковываю. Она настаивала, что я не обязан помогать ей переезжать, а я сказал ей, совершенно честно, что делать что угодно лучше, чем не быть с ней.

— Теперь это приятное чтение, — кричу я в ответ. — Я засыпаю с улыбкой на лице.

Она высовывает голову из дверного проема, кудри подпрыгивают вокруг лица.

— Значит, прошлой ночью эта улыбка была совсем не из-за меня, да?

Я медленно ухмыляюсь ей в ответ.

— О, определенно из-за тебя.

Ее щеки розовеют, и она выглядит так очаровательно гордой собой, что я не могу сдержаться.

— Я люблю тебя, — говорю я.

Она смеется и ныряет обратно на кухню.

— Ты говорил это вчера вечером! После того как закончил.

Я берусь за следующую книгу, все еще улыбаясь. О, я закончил, это точно. Или, точнее она меня закончила. Своим ртом. Это было неожиданно и потрясающе, и потом она смотрела на меня с восторженным удивлением.

— Знаешь, что мне больше всего нравится в этом месте? — говорит она. Слышен звон столовых приборов, которые она высыпает в ящик.

— Замок?

— Нет, но он на втором месте.

— Кухня, — говорю я.

— Снова мимо. Но это… близко к третьему? Нет, пересмотрю список. Замок — третье, кухня — второе.

— Насколько она близко к моей, тогда, — говорю я