Неравный брак - Анна Берсенева

Впервые в жизни Ева не замечала, как сменяют друг друга времена года. Она всегда любила незыблемую прелесть, с которой желтеют, а потом опадают листья, ложится на землю снег… Но теперь все это не занимало ее воображения, а значит, словно бы и не существовало в реальности.

Изредка, когда Ева отдавала себе отчет в том, что в реальности для нее существует теперь только Артем, она испытывала что-то похожее на изумление. Снова начинали биться в висках тревожные слова: невозможно, невозможно… Но тут же она вспоминала не свое чувство к нему, а его самого – такого, каким видела каждый день.

Утром, когда Артем еще спал, а она, по обыкновению рано проснувшись, смотрела на его лицо, на этот спокойный во сне, любимый тонкий абрис и едва удерживалась, чтобы не провести рукой по его щеке.

Днем, когда, делая что-нибудь, он вдруг оборачивался к ней – и она с замирающим сердцем сразу же ловила знакомую серебряную нить его взгляда.

Вечером, когда они сидели в темной, приспособленной под фотолабораторию кладовке, и его лицо казалось Еве незнакомым в тревожном свете красной лампы, дышало чем-то особенным, ей недоступным и бесконечно для нее притягательным.

Или ночью, когда, всем телом прижимаясь к нему, она чувствовала молодую силу, которой он был полон, и одновременно – трепет, с которым он обнимал ее, целовал, говорил что-то сбивчивое и нежное.

Само его существование было для Евы так важно, так значительно, так ни с чем не сравнимо, что перед этим блекли все мелкие тревоги. Одна оставалась тревога: только бы это не прервалось, не кончилось, не исчезло…

Хотя с тех пор прошло уже три месяца, Ева не могла без дрожи вспомнить, какой ужас ее охватил, когда все это – расставание, исчезновение – стало реальностью.

Первые недели августа они не расставались совсем. Даже когда Ева забежала домой за какими-то своими вещами, которые положила в сумку машинально, без разбору, – Артем ожидал ее у входа в арку. И, торопливо объясняя маме, куда она идет, Ева думала только об этом: что он ждет ее и что через несколько минут кончится эта глупая, никому не нужная их разъединенность.

В такой бесконечной, ни на миг не надоедающей растворенности друг в друге прошли первые недели. Может быть, они мало соотносились с реальностью, может быть, больше напоминали сон, чем явь, – по той отрешенности от окружающего мира, которой были отмечены. Но кто сказал, что это время должно быть другим? И каким вообще другим – наполненным работой, чтением, еще какими-нибудь полезными занятиями?

Пожалуй, единственным занятием, которое все-таки существовало для них в эти дни, было фотографирование. Да и то: Артем снимал только Еву, отщелкивая пленку за пленкой, и весь остальной мир присутствовал на этих снимках в виде расплывчатых контуров.

Но даже для этого им жаль было отрываться друг от друга. Иногда Еве казалось: она, взрослая женщина, должна была бы стыдиться того, что почти все время они проводят в постели… Но это не вызывало у нее даже тени стыда.

Она не понимала, почему это так, откуда взялась в ней такая безоглядная, такая горячая беззастенчивость. Но стоило только Артему взглянуть на нее с никому, кроме них, не понятным желанием в глазах, как Ева отвечала ему таким же страстным, таким же откровенно вожделеющим взглядом. А дальше все случалось само собою, и она приходила в себя уже у него в объятиях.

И каждую минуту Ева чувствовала, знала: все это не может вызывать ни стыда, ни смущения. И беззастенчивость ее, и готовность отдаваться ему в ответ на первый же проблеск желания в его взгляде…

Какие-то обрывочные знания подсказывали ей, что происходящее между ними вполне объяснимо. Ева не помнила, в каких книжках об этом прочла, от кого услышала. Наверняка во множестве научных работ была подробно описана любовь тридцатипятилетней женщины и совсем молодого мужчины. И наверняка было проанализировано, как соотносятся они между собою: он, с его постоянной, неослабевающей потребностью физической любви, и она, находящаяся в возрасте чувственного расцвета, когда темперамент достигает своей вершины и потому отвечает его юному темпераменту.

Но это отвлеченное знание обходило Еву стороной, вряд ли задевая даже край ее ума и уж тем более не касаясь чувств. Было в их отношениях что-то, не поддающееся не только науке, но даже обычной логике. И она почти с испугом ощущала эту необъяснимую, но отчетливую составляющую их так неожиданно возникшей связи.

Август выдался на редкость теплым, и раз в день, обычно ближе к вечеру, они выходили гулять.

Ева всегда любила гулять по Москве без цели, но теперь ничто не могло заменить ей радость таких вот бесцельных прогулок с Артемом. Она боялась только, что в его глазах это выглядит иначе…

Однажды, не выдержав тревожащих ее догадок, Ева решилась заговорить с ним об этом. Они только что вышли из подъезда и направились вверх по Трехпрудному переулку.

– А я всегда этот репейник любила, – сказала Ева, оглядываясь на дом, стоящий рядом с Артемовым домом. – И мне почему-то казалось, что Цветаева именно здесь жила, хотя я и знала, что ее дома давно нет. Из-за репейника, наверное.

Барельеф в виде цветка репейника на стене бывшей типографии Левинсона долго был виден в конце переулка – как будто провожал их и звал вернуться. Еще раз оглянувшись на этот каменный цветок, Ева устыдилась своих сентиментальных глупостей.

Наверное, было воскресенье: людей на Большой Дмитровке, на которую они вышли, было немного. Они медленно шли вниз к Столешникову переулку.

– А здесь когда-то был Литературный клуб, – сказала Ева. – Во-он там, где теперь прокуратура. Маяковский сюда на бильярде ходил играть. Юра очень Маяковского любит, – вспомнила она и улыбнулась. – Даже удивительно, я никогда понять этого не могла. Тебе не очень все это скучно? – вдруг как-то торопливо спросила она, бросая быстрый взгляд на Артема.

– Почему ты так спрашиваешь?

Он почти не сбавил шага, но Ева почувствовала, как его рука напряглась под ее рукою.

– Я иногда думаю… – Она не смотрела на Артема. – Даже не иногда… Я думаю, что тебе скучно может быть все это, – наконец твердо выговорила она и подняла на него глаза. – Понимаешь, о чем я? Вот мы идем – так медленно, никуда не спеша, я говорю про какие-то дома, про каменный репейник, про все такое давнее, забытое… А потом вдруг думаю: ведь ты можешь, наоборот, и идти хотеть быстро, и говорить о чем-нибудь, что не когда-то, а сейчас происходит. И я сразу начинаю бояться, что тебя все это тяготит, понимаешь? Мне так страшно тогда становится, Тема…