Последнее пророчество Эллады - Мария Самтенко

— Это как Посейдона в море топить! — закончила Макария.

Персефона чуть прищурилась:

— Не забывайте, что там ещё Гелиос, мне на него даже смотреть больно. Не представляю, как с ним можно сражаться.

— Сам Гелиос еще ничего, там весь свет в колеснице, — со знанием дела заметил Гермес. — Я даже думал ее спереть. В смысле позаимствовать. Но потом та история с Аресом, и как-то не сложилось.

— Когда ты все же ее «сопрешь», — мягко улыбнулась Геката, — не вздумай пригонять ко мне во дворец. Половину подземного мира спалишь. К тому же мне не идет загар.

Макария, которая, напротив, считала, что колесница Гелиоса в хозяйстве пригодится, сделала Гермесу ручкой.

— Интересно, конечно, на чьей Нюкта стороне, — медленно сказала Персефона, — но еще интересней, как она поняла, что с Гелиосом что-то не ладно. Когда она сворачивает свое покрывало и удаляется во дворец, на небо поднимается Розоперстая Эос, и только потом выезжает Гелиос. Из ее дворца поверхность не видно, и колесница летит не так низко, чтобы подземные могли что-то заметить. Значит, она была где-то поблизости? Кто видел, откуда она появилась? А? Что у нас в той стороне?

— Олимп, — в полете пожал плечами Гермес. — Только Олимп.

***

Аид

— Я не знаю, чем они тебя соблазнили, — прошипел Аид, спрыгивая с колесницы Гелиоса в колесницу Нюкты, и коротко, почти без замаха вонзая материализовавшийся в руке двузубец в черное дерево колесницы рядом с ее рукой, так, чтобы захватить вожжи. — Но ты явно продешевила.

От резкого рывка бегущие по воздуху кони встали на дыбы, заметались из стороны в сторону, колесница перевернулась, текущее за ней покрывало перепуталось, и Аид с вцепившейся в него визжащей, втыкающей в него когти и бьющей льющейся из глаз тьмой Нюктой полетели к земле.

В чёрных глазах богини ночи была бездонная неукротимая тьма; она пыталась затопить Аида бесконечным мраком, погрузить в отчаянную безысходность тьмы, но ничего не выходило, и вот она уже не цепляется за него когтями, не метит ими в глаза, а, наоборот, отчаянно пытается освободиться от его хватки. Превратиться в лепешку с переломанными костями и на протяжении века залечивать раны ей вовсе не улыбается.

Наверху, над их головами, Гелиос отчаянно пытался успокоить взбесившихся коней — своих и Нюкты, отогнать свою колесницу, но ее ослепительно-яркий свет прожигал трепещущее на ветру покрывало и пугал непривыкших к яркому солнцу коней Нюкты, и титан уже сам не понимал, куда править; наверху день мешался с ночью, яростный свет боролся с кипящей тьмой, и могучий титан все больше походил на песчинку между двух мельничных жерновов.

— Это только предупреждение, — закричал Аид, перекрикивая ветер, свистящий в ушах; Нюкта уже не нападала, не пыталась сокрушить его своей тьмой, лишь с ужасом в глазах смотрела наверх. — Только предупреждение, Нюкта! Рискнешь выступить против меня — лишишься всего!

В хрупкой фигурке, метнувшейся к двум сцепившемся колесницам, к тьме, захлестывающей свет, и к свету, прожигающему тьму, он узнал Гермеса; спустя секунду их с Нюктой падение замедлилось — их подхватил Танат.

Попытался подхватить. Вдвоем они оказались слишком тяжелыми для его крыльев, и паденье замедлилось несущественно — земля все еще приближалась, пусть и медленнее.

— Хватай Нюкту, я открою проход, — резко сказал Аид, отпуская богиню ночи, которую тут же подхватил Чернокрыл. Явно не испытывающий восторга от сложившейся ситуации.

Земля приближалась с каждой секундой — их, секунд, оставалось не так уж и много. Едва-едва на то, чтобы открыть проход в Подземный мир.

И на крик:

— Еще раз послушаешь Афродиту — и пожалеешь! Я отберу у тебя всё!..

А дальше — гостеприимная улыбка раздвигающихся скал. И чернота.

***

— Гелиос нормально, — доложил Гермес, когда, спустя полдня, они снова собрались в зале для пиршеств. — Почти пришел в себя. Клянется и божится, что знать не знает ни о какой Концепции. Спросил, не падал ли откуда Владыка Аид и не ударялся ли головой о твердые поверхности. Я дал ему в рыло, у меня тоже нервы.

Психопомп был весь обмотан бинтами, скрывающими свежие ожоги; от него резко пахло мазью производства Гекаты, но выглядел он, несмотря на мрачные взгляды, обращенные к чаше с целебным настоем, который в него пыталась влить богиня колдовства, в целом довольным жизнью.

— Мама нормально, — пожал плечами Гипнос, принимая эстафету. — Сидит у себя во дворце и штопает покрывало. Мне, конечно, попало, что я якшаюсь с этим ненормальным психопатом, который то тысячу лет пропадает невесть где, то устраивает настоящее светопреставление из-за каких-то там идиотских подозрений, но вы бы слышали, что она говорила в адрес Чернокрыла!

Танат невозмутимо пожал плечами:

— Я сказал ей, что если бы не Неви… Владыка, то я ее и ловить бы не стал.

— Про это она тоже говорила. Сразу после «бракованных детей». А про Концепцию она говорить отказалась, сказала, что даже и слышать не хочет.

— А я говорила, что надо пойти с тобой! — вскинулась Макария, до того мирно обсуждающая с Гекатой состав зелья от ожогов. — Говорила!..

— Дочь моя, — ласково сказала Персефона. — Мне кажется, Нюкта и так получила достаточно. Минта? Ты соблазнила Ареса?

— Пфф, — фыркнула нимфочка, — о чем вообще речь? Соблазнила, конечно! Прямо на этой дурацкой стройке. Потом час выслушивала, какая ты, сестра, сволочь, потом то же самое про твою дочь, только в два раза дольше, с подробностями… — Макария тут же приняла подчеркнуто невинный вид, — потом какая сволочь Афродита, но он все равно её любит. Не настолько, чтобы стать женщиной, но все равно очень сильно.

— Понятно. Геката?…

— Аид всё ещё без сознания, — покачала центральной головой Трехтелая. — Понятно, с такой-то высоты. И хорошо, что он в Ахерон шлепнулся, а не в Стикс или в Лету. Собственно, Ахерон его и принес. Сожалею.

— Я тоже сожалею, — мрачно сказала Персефона, — что не могу высказать ему всё, что я о нем думаю. Знать бы, хотя бы, в чей сон он попал.

— А, ну это известно, — встрял Гермес. — Я что, не сказал? Нет? От этого зелья все мозги в разбег. Аид встречался с отцом, в смысле, с Зевсом, они обсудили Концепцию и всю творящуюся хрень. Отец сказал ему, что у них на Олимпе гостит Деметра, оплакивающая судьбу своей дочери, — Персефона возвела глаза к потолку, — и Нюкта обещала заехать в гости после того,