Спорим, тебе понравится? - Даша Коэн

— Басов! — негодует за его спиной мать, но тот только не глядя отмахивается от неё.

— Спорим, тебе понравится?

А потом подаётся почти вплотную и шепчет так горячо, трепетно и проникновенно:

— Прости меня, чтобы я ни сделал…и соглашайся!

В ответ я только прикрываю веки и просто жду, когда же весь этот сюр закончится.

Вздрагиваю. И, кажется, даже всхлипываю от облегчения.

Звенит звонок.

— Вон! — срывается на крик мать. — Такое поведение в стенах этой гимназии недопустимо! И я вызываю твоих родителей завтра на серьёзный разговор!

— Родителей? — спрыгивает со стула Басов и делает шаг к моей матери, нависая теперь уже над ней. — Они не смогут прийти, Алевтина Петровна, по причине своей смерти. Просили извиниться, что доставили вам такие неудобства.

— Э-э…

Мать троит, но Ярославу уже нет дела до её реакций, он просто огибает её и направляется на выход, оглядываясь всего лишь раз. Подмигивая мне и выщёлкивая в мою сторону указательным пальцем:

— Свидание, Истома! Я не шучу…

Боже! За что?

Глава 32.2

Вероника

Взгляд в стол. Щёки горят настолько сильно, что, кажется, на них можно поджарить яичницу. По телу бродит колючее электричество, а затылок скребёт острый коготь страха. Царапает до крови. Протыкает насквозь.

Да. Я боюсь свою мать!

И она в этот самый момент стоит надо мной и высверливает в моём черепе дырку, чтобы без анестезии сделать трепанацию, а затем без дополнительной термической обработки сожрать мои мозги.

— Истомина, — выговаривает она, и я, вздрагивая, покрываюсь с ног до головы противными мурашками, — веник этот безобразный выбрось в урну.

— Но…

— Сейчас же! — рявкает она и под мерное перешёптывание одноклассников разворачивается и сердитой, чеканной походкой направляется к своему рабочему столу.

А там снова, прищурившись, смотрит на меня, в ожидании того, когда же я всё-таки выполню её приказ.

Вот только это мои цветы. А она мне сейчас не мать, а всего лишь педагог в этих стенах. А ещё, не нужно забывать, что я нахожусь в классе, под завязку набитом учениками, а не дома, где никто не увидит и не услышит материнские методы дрессировки. Именно поэтому я встаю, беру из шкафа высокую вазу и водружаю туда ни в чём не повинные цветы.

Всё равно мне прилетит по шапке. Гулять так гулять!

Разворачиваюсь и, не поднимая головы, возвращаюсь за свою парту, чувствуя на себе всеобщий интерес и изумление, а также стрелы материнского недовольства, что уже изрешетили моё бренное тело.

— Истомина? — мать говорит тихо, но я-то знаю, что она вся изнутри клокочет от ярости.

Вот только не успеваю я даже рот открыть, чтобы ответить ей, как в наш разговор неожиданно встревает Дина Шевченко и резонно задаёт вполне себе уместный в данной ситуации вопрос:

— А почему она должна выбрасывать эти цветы, Алевтина Петровна?

— Я уже сказала! Мы находимся в стенах учебного заведения, а не…

— А не где? — оборвала её на полуслове бывшая подруга, и я изумлённо воззрилась на девушку. — Вам первого сентября тоже цветов надарили, так и что? Дашку Александрову, вон, — и Дина кивнула на первую парту, — в прошлом месяце тоже букетами завалили в честь дня рождения. И её парень с параллели тоже — Виталька Кузьмин.

— А что в феврале начнётся, числа четырнадцатого? — хохотнул кто-то.

— Да, да, тут всех девчонок задарят и не только цветами, — ещё кто-то подключился к возражению, и класс загудел, словно рой шершней, осуждая нелогичное и неадекватное поведение учителя.

И где-то тут до меня и дошло, что Басов был в чём-то прав. Ведь он действительно не сделал ничего не допустимого, кроме того, что смертельно меня подставил. И вёл он себя максимально корректно, точно так же, как и весь сейчас класс, просто указав моей матери, что она престранно вдруг взбеленилась абсолютно на ровном месте.

Откуда им всем знать, что для Храмовой Алевтины Петровны я родная дочь?

Но мать, конечно же, от такой коллективной критики наконец-то пришла в себя. Она коротко мне кивнула и без слов перешла к теме урока. Вот только бурлить так и не перестала, с откровенной ненавистью в глазах все сорок пять минут поглядывая на меня и букет.

А после звонка, как я того и подозревала, попросила меня задержаться. Тут уж я ничего поделать не смогла и приготовилась к моральной экзекуции.

Мать всё-таки добилась своего и заставила меня выбросить цветы в урну, а затем вся налилась негодованием и набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы приступить к допросу с пристрастием.

— Как ты посмела…?

— Алевтина Петровна, ещё раз здравствуйте, — а я от этого голоса часто-часто заморгала и даже забыла, как дышать, а потом повернула голову и напоролась на пристальный и колючий взгляд Аммо. А на лице его, в противовес этому, милая и беззаботная улыбка в тысячу мегаватт.

— Рафаэль? — тут же сдулась мать и шлёпнулась на свой стул.

— Я к вам по делу. Это важно! Хотел уточнить моменты по будущему сочинению.

— Ах, сочинению, — поправила мать волосы и жадно отхлебнула воды из стакана, — да, конечно. Что там у тебя?

— Я тогда пойду? — осмелилась промямлить я.

— Иди, — рубанула мать и, кажется, забыла о моём существовании, полностью сосредоточившись на своём любимом ученике.

А мне второй раз повторять и не нужно было. Я врубила пятую космическую и пулей вылетела из кабинета, забывая обо всём на свете. Главное одно — я получила отсрочку своей казни.

Вот только этот злосчастный день выдал мне не все сюрпризы. На следующих двух уроках французского ко мне без спроса и будто бы так было всегда, подсела Дина Шевченко. Ничего не говорила и на мой вопросительный взгляд только пожала плечами и отмахнулась. А затем наступила большая перемена и начался второй акт марлезонского балета с Басовым в главной роли.

— Привет, Истома, — парень материализовался позади меня, когда я раздумывала, что выбрать на обед: гречку или рис.

— Привет, Ярослав, — вздрогнула я и зажмурилась, честно не зная, какого именно выкидона от него вновь ожидать.

— Ты жива! — закинул он мне руки на талию и резко прижал к себе.

Удар — вспышка. И столб фантомных искр взмывает в небо от соприкосновения наших тел. Чёртовая магия! И я хочу, чтобы она кипела между нами вечно, но есть нюансы.

— Жива, — аккуратно высвобождаюсь я из его пут, замечая, как тихо стало в столовой, потому что все сейчас пялились на нас