Спорим, тебе понравится? - Даша Коэн

Руки мои затряслись, и я спрятала их под стол, стараясь не выдать своё полуобморочное состояние. А мать всё продолжала забивать гвозди в крышку моего гроба.

— Он подтвердил всё, Вера. Что ты ему абсолютно не нужна, что он действительно подкатил к тебе только из-за меня, желая таким образом задеть за живое, и выкрутить руки. Но даже не это самое страшное, знаешь ли.

— А что же? — хриплым, изломанным ужасом голосом спросила я.

— Басов посмел мне угрожать. Он в цвет и совершенно не стесняясь пообещал, что если я продолжу топить его по своему предмету, то он совратит тебя, а затем выбросит на помойку за ненадобностью.

Шах.

И мат!

Глава 34 — Сладкая ложь

Вероника

Не знаю точно, где очнулась.

Не помню, как встала из-за стола, когда мать закончила своё страшное, наполненное тотальным равнодушием, повествование. Из памяти будто бы ластиком стёрли несколько часов жизни, где я просто пребывала в диком шоке и была неспособна на что-то большее, чем зависание вне пространства и времени.

Различать окружающий мир я начала только за полночь, когда уже легла в постель и принялась слепо таращиться в потолок. Тут-то и полились из моих глаз слезы. Без рыданий. Без всхлипов. Это было всего лишь тихое горе, которое проливается через край.

Я обняла сама себя руками и попыталась представить, что я не здесь, не в этом мире, полном жестоких чудовищ, а на необитаемом острове, где меня некому обидеть.

Одна…

Так я и лежала неподвижно бесконечное множество минут, мечтая забыться блаженным сном. Но и там я не нашла вожделенного умиротворения. Всю ночь мне снились жуткие кошмары, в которых Басов, откинув голову, смеялся надо мной в голос, бесконечно повторяя лишь одно:

— Ты мне абсолютно не нужна, Истома! Абсолютно…

Наверное, не стоит говорить, что наутро я проснулась будто бы раскатанной асфальтоукладчиком, с красными и опухшими глазами, а также тяжеленным камнем на сердце? Но да, так и было.

И телефон молчит. Ни слова.

Лишь от Аммо один единственный вопрос:

«Что происходит?»

Если бы я только знала… Хотя кого я обманываю? Я всё прекрасное понимаю, просто осознавать это страшно как никогда!

Дорога до гимназии — как на эшафот. Каждый шаг — будто по битым стёклам вперемежку с горящими углями. Ещё и бабушка причитает над моей изломанной и покалеченной душой. Всё негодует, что не удастся съездить на кладбище и проведать родных.

Мне бы её проблемы…

А тут прямо по курсу, в самом центре парковки у своего блестящего, чёрного автомобиля стоит Он — парень, который украл у меня сердце. Бессовестно. Бесстыже. Повалял в грязи и выбросил, с улыбкой на чувственных устах.

А мне орать хочется. Ярослав, за что?

Впиваюсь в него глазами, но он только мажет по мне напрочь пустым взглядом и отворачивается, зарываясь пятернёй в шевелюру и опуская голову вниз.

Это всё!

В душе страшно и истерично воют кошки, а затем вонзают свои острые когти в самое моё нутро и начинают истошно его драть.

Отворачиваюсь и быстро хапаю воздух, но легче не становится. Мне так больно и обидно в эту самую минуту, что я готова рухнуть на землю, а затем просто разреветься от жалости к самой себе. Потому что пока я шла сюда, я ещё надеялась на пресловутое чудо, а теперь ещё раз получила по мозгам горькой правдой — во взрослой жизни чудес не бывает.

Уроки проходят где-то мимо меня. На вопросы учителей отвечаю на полном автопилоте. Даже получаю «отлично» по истории, но меня это никак не удивляет и не трогает.

Плевать. Совершенно!

На большой перемене в столовой я снова одна. Басова нет. Аммо тоже. И мне становится почти невыносимо. Я позорно сбегаю в библиотеку, на то самое место, где Ярослав впервые признался мне в симпатии. И реву, кусая до крови губы!

Говорят, что после слёз становится легче. Так вот, это чушь собачья. Не легче! Ни капельки! Только ещё сильнее ноет и свербит за рёбрами, а непослушные лёгкие отказываются качать живительный кислород. Я будто бы задыхаюсь. Иду на дно своей агонии, да там и оседаю непрезентабельной кучкой ила.

Последним уроком стоит физкультура. Но после неё я не спешу покинуть гимназию и отправиться домой, чтобы зализать свои раны. Нет! Вместо этого я начинаю со всем рвением загнанного зверя творить дичь. Потому что я не могу более терпеть это состояние разлагающегося умертвия. Мне нужно, чтобы меня окончательно прикончили — пустили пулю точно в сердце. Бам!

И вот я здесь.

Прячась за огромной кадкой с фикусом, я сажусь на скамейку в коридоре, напротив мужской раздевалки и принимаюсь ждать. Да, мне стыдно за себя. И да, умом я понимаю, что не должна так опускаться, но ничего поделать с собой уже не могу.

Невидящим взглядом я провожаю глазами парней и жду того единственного, для которого стучит моё полубезумное сердце. Вот Аммо, Серяк и Тимофеев последними покидают раздевалку, а Басова всё равно нет и нет. И я уж, грешным делом, думаю, что Ярослав прогулял урок, но спустя несколько минут практически теряю сознание от мощного выброса адреналина в кровь.

Это Он.

Он чуть медлит на выходе, с кем-то сосредоточенно переписываясь в телефоне. Что-то хмыкает. Тихо смеётся — его жизнь продолжается, пока моя висит на волоске.

Наконец-то парень поднимает глаза, сразу же напарываясь на меня. Будто бы недовольно поджимает губы, а я умираю, разглядывая его идеально хищные черты лица. Против воли любуюсь любимым образом. Накачиваю себя им под завязку. А затем встаю и делаю шаг к нему.

— Привет, Ярослав, — голосовые связки изуродованы волнением и неуверенностью в себе. Они выдают моё состояние с головой и будто бы демонстрируют собеседнику, насколько я жалкая и влюблённая в него дура.

Пришла. Сама. Наплевав на гордость.

Тряпка!

— Привет, Истома, — его голос настолько безжизнен, что мне становится страшно. Руки дрожат, ладошки вспотели и болезненная судорога, то и дело, скручивает внутренности в мёртвые петли.

— Я…, — сбиваюсь и замолкаю, не зная, с чего начать. В голове манная каша с комочками.

— Пришла наконец-то рассказать мне, кто