Приданое для Анжелики - Франсуа Деко

Анжелика собралась ехать к подруге немедленно. Одна из сестер, еще три недели назад понявшая, что эта женщина не любит козырять документами, достала свои.

— Держи, Жанетта. У меня плохие бумаги, я жена казненного, но если тебя ищут, то это лучше, чем ничего.

— Удачи тебе, Жанетта! — Монашки высыпали к выходу из барака. — Храни тебя Бог!

Анжелика всхлипнула и обернулась к часовне. Адриан, прижимая бок рукой, стоял в дверях и смотрел на нее.

— Я найду тебя, — почти беззвучно, одними губами произнес он.

— Я знаю, — так же тихо ответила она.

Через две недели бесконечных проверок на каждом крупном перекрестке она прибыла в Бордо. Документы, выданные на аристократическое имя Марии-Анжелики Буайе-Фонфред, вызывали настороженность, но не более того.

Анжелика знала, где искать Терезию, прошла в представительство французской Ост-Индской компании, но в этом здании теперь размещался якобинский клуб. Девушка начала спрашивать прохожих, но они лишь испуганно шарахались от нее, словно имя Терезии могло их скомпрометировать. Лишь спустя полдня она отыскала нужный дом.

— Мадам Кабаррюс арестована, — сказала гувернантка и всхлипнула. — В тюрьме она сейчас. Даже меня с малышом к ней не пускают.

Анжелика ужаснулась и лишь тогда поняла, что происходит. То, что Париж пережил год назад, здесь только начиналось. В ход пошли повальные аресты, массовые убийства, весь патентованный набор пламенных революционеров.

— Я могу у вас остановиться?

— Ох, не надо, мадемуазель. — Гувернантка покачала головой. — Этот дом небезопасен.

Анжелика вздохнула, попрощалась, проехала несколько кварталов от центра и сняла первую же мансарду. Она спрятала под матрас отцовскую книгу и деньги, перекусила в какой-то харчевне, преодолела острый страх и отправилась к тюрьме. Следовало узнать, насколько серьезно положение мадам Кабаррюс.

Когда Терезию вели по коридору, гильотина где-то во дворе чавкнула еще раз, и колени женщины подогнулись. Она видела, как работает эта жуткая машина, помнила это униженное, беспомощное и по-настоящему страшное положение гильотинируемого человека: руки связаны за спиной, все тело притянуто веревками к доске, а голова свисает с края. Терезия, вызванная на допрос в числе первых, на все это была обречена.

Солдаты провели ее по серой, густо покрытой пятнами лестнице на второй этаж, старший постучал в простую, даже не окрашенную суриком дверь. В следующий миг она оказалась в просторной комнате, залитой октябрьским солнцем. За огромным столом у окна сидел молодой мужчина в черном парике по якобинской моде. Рядом с ним устроился секретарь с кипой бумаг на коленях.

— Гражданка Терезия Кабаррюс? — Мужчина в парике заглянул в одну из бумаг, рассыпанных на столе.

Как все якобинцы, он демонстративно игнорировал правила приличия и не желал представляться.

— Гражданин Жан-Ламбер Тальен? — задала она встречный вопрос.

Мужчина угрожающе сдвинул брови и оторвал взгляд от бумаг.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Я не слышала, чтобы вы представились.

Мужчина вскипел, схватил со стола густо исписанный листок, вскочил и выкрикнул.

— Да! Меня звать Жан-Ламбер Тальен! Но не в вашем положении, гражданка Кабаррюс, задирать нос! Жена маркиза-эмигранта…

— Бывшая жена, — поправила его Терезия.

— Акционер изменнической французской Ост-Индской компании!

— Бывший акционер, — поправила его Терезия.

Эти акции давно были переписаны на Бартоломью-Мишеля Кабаррюс.

Комиссар конвента как споткнулся.

«Да, — отметила Терезия. — Им всем нужны наши деньги».

— Бывший!.. — Тальен язвительно хмыкнул и углубился в текст. — Можно подумать, республика ничего больше на вас не накопает. Ну да, вот оно: имела контакты с изменниками, осужденными трибуналом, состояла в связи с… так, это не то.

Повисла пауза, и вдруг Жан-Ламбер поднял на нее взгляд, полный презрения и при этом сальный.

— А ведь это о вас писала «Скандальная хроника». Прекрасная маркиза спит со всеми друзьями дома.

Терезия кивнула.

— Да, обо мне. Журналисту, написавшему эту гадость, не удалось затащить меня в постель.

— Не стройте из себя монашку, — заявил комиссар. — Ваша слава идет впереди вас.

Терезия усмехнулась.

— Я не строю из себя монашку, Жан-Ламбер. Я знала многих мужчин. — Она поймала его взгляд и со значением добавила: — Но это были настоящие мужчины. Никому из них и в голову не пришло тащить меня в постель под угрозой публикации грязной статьи или гильотины.

Комиссара как ударили.

— Я вас, гражданка Кабаррюс, еще в постель не тащил.

— А я еще ни слова не сказала о вас, Жан-Ламбер. Я не имею привычки в чем-то обвинять людей, которых не знаю.

Тальен пожевал губами и хмуро указал на стул.

— Садитесь, Терезия Кабаррюс.

— Благодарю, Жан-Ламбер. — Терезия присела.

Но комиссар так и не мог успокоиться. Видимо, арестантка ударила его в больное место.

— Напрасно вы так. Нет, не вы лично. Но почему-то аристократы видят только то, что им выгодно. Раз якобинец, так обязательно бесчестный человек.

Терезия пожала плечами.

— По делам судим. Убедите нас, аристократов, что это не так, и вас начнут уважать. А пока выходит, что республика ненавидит меня, например, потому, что я с кем-то разделила ложе.

— Никто вас не ненавидит, — буркнул комиссар и приказал секретарю: — Принеси-ка мне кофе.

Терезия улыбнулась так мягко, как только могла, проводила выходящего секретаря глазами и сказала:

— Жан-Ламбер, мы оба знаем, что акций у меня уже нет. Нам известно, что я никак не причастна к эмиграции бывшего мужа. Он уехал уже после нашего развода. Мы не сомневаемся в том, что меня ждет отделение головы…

Тальен молчал.

— Хуже того, — с напором добавила Терезия. — Судя по газетам, меня ждет еще и посмертная слава дешевой шлюхи. Просто потому, что Робеспьеру и всем этим содомитам никогда не войти в круг мужчин — таких, как мой отец. Это не правосудие, а именно ненависть. Не мужская, Жан-Ламбер.

Тальен покраснел.

— Я не имею к этому отношения.

Терезия пристально посмотрела ему в глаза.

— Значит, у меня есть шанс.

Она знала мужчин и намеренно поставила Жана-Ламбера перед выбором: поступить с ней честно, то есть оправдать, или позволить считать его причастным к содомии. Комиссар был еще слишком молод, чтобы просто переступить через эту условность.