Эшелон сумрака - Анна Цой

— Хочешь отогреться, Лу? — спросил он у меня, и не дожидаясь ответа, — горячего для леди. Мне же посылку и только.

Вторая женщина тут же подскочила к незаметной двери позади себя и скрылась за ней, спеша так, что до нас доносился стук её шагов.

— Ох, леди! — встрепенулась оставшаяся госпожа, — сию секунду! Вы, наверное, и не привыкли к нашему морозу. Конечно! Такая нежная кожа! Присаживайтесь, — она подставила для меня своё кресло, вытянув его из-за стола.

Оушен хмыкнул, отойдя к стопке газет в углу стола и взяв одну.

— Может, хотите перекусить? — она дождалась моего мотания головой и наклонилась, чтобы спросить по-заговорщицки, — вы к нам надолго?

— Мы проездом, — спас меня лорд, — три шага назад. Луана слишком мягкая, чтобы сказать вам, что вы ей неприятны.

Женщина почти отбежала от меня, испуганно глядя на Оушена. Я же смутилась.

— Ваша посылка, милорд! — поставила её на стол перед мужчиной вторая женщина, — ваш чай, миледи.

Я сняла варежки, приняла с её рук чашку, из которой тянулся пар, и сделала неспешный глоток, не забыв обжечь язык.

— Две минуты, Лу, — поторопил меня лорд, я кивнула и с интересом уставилась на то, как он сноровисто открывает короб, — говорил же, — он протянул мне свёрток, — бесполезно.

А после начал доставать оттуда книги, внимательно вчитываясь в коробочку с названием на каждой. Я поставила чашку на стол и трясущимися руками вскрыла сверток, где на бумажке лежали тонкие тканевые перчатки, сделанные почти сетчатыми.

— Это для мандолины, — вспомнила я.

Как и про ответственность, которую потеряла.

— Ты допила? — спросил Оушен, — здесь рано темнеет, а мы выехали поздно.

Вновь кивок ему, после которого я поднялась на ноги, протянула ему свою посылку и надела варежки, боясь замерзнуть.

— Где нужно оставить свою подпись? — повернул маску к той женщине со стеклышками он.

Она скоро сбегала за бумагой, указала место, перевесившись через стол, и забрала её обратно, будто боясь лорда и потому к нему не подходя.

— До свидания, — махнула женщинам рукой я.

— Боже упаси, — смеясь добавил господин.

Вновь мороз, сковавший лицо.

— Вам не нравится этот город? — спросила я, понимая, что он сказал это неспроста.

Мужчина положил книги и мои перчатки в седельную сумку, повернулся ко мне и закинул меня в седло, подняв за подмышки.

— Ненавижу север, — он ловко уселся рядом.

Я задумчиво поджала обветренные губы.

— Это из-за войны? — спросила прямо, понимая, почему так может быть.

Он тяжело выдохнул, будто бесясь от моих слов, но сдерживая себя. Что казалось мне странным для него.

— Это из-за людей, Лу, — холодно пояснил мне он так, что дальше спрашивать я не стала.

Тем временем мы свернули за угол, почти галопом проскакали до самого конца улицы и остановились напротив большой надписи с золочёными буквами. Книги покупали только самые обеспеченные люди, потому сама лавка выглядела очень богато — из-за стоимости книги. А их там должно было быть много.

Нас встретил высокий мужчина, цепко оглядевший как лорда, так и меня, и только после этого поздоровавшийся:

— Лорд Вондельштарт, — он медленно кивнул головой.

— Откуда вы узнали имя? — я приблизилась к его высокому по грудь столу и внимательно заглянула ему за спину — полки с такими же как у Оушена книгами в коробочках находились именно там.

Мужчина поджал губы сильнее и ответил с неохотой:

— Слухи разносятся быстро, леди, — он дёрнул щекой, — а вы с милордом вызвали настоящий фурор в нашем городке. Все только о вас и говорят, — он кивнул, — о вас и об Эшелоне.

Улыбаться ему мне почему-то не хотелось, хоть я это и сделала. Однако, лорд решил, что нам не стоит задерживаться даже здесь:

— Книги из этого списка. Авторство важно только для тех, для которых оно указано.

Ему мужчина улыбнулся, только как-то странно, будто заискивающе, ища в нём какую-то пользу для себя. Во мне же её не было.

Рассматривать здесь было нечего, потому я лишь добрела до ближайшего окна под внимательным взором маски господина и осталась разглядывать едва торчащие вершинки белых шапочек гор.

— Жалеешь, что поехала со мной? — спросил Оушен, отчего я обернулась к нему и помотала головой с улыбкой.

— Совсем нет, господин, — ответила, — почему я должна жалеть?

Он приблизился и замер справа от меня, так же смотря в окно.

— Ты замёрзла и ничего интересного так и не увидела.

Я пожала плечами, что было трудно со всеми слоями тканей на них.

— Я увидела горы. Бабушка говорила о них часто, — вспомнила её рассказы я.

Оушен повернулся к моему лицу.

— Твоя бабушка была переселенкой с этих земель? Других гор во всей стране не сыскать, — я услышала задумчивость в его словах.

И пожала плечами снова.

— Она рассказывала, что их увезли насильно. Её и маму. Из-за войны. Точнее из-за того, что несколько лет здесь нельзя было жить — всё горело. Даже земля под ногами, — я опустила голову, — из-за Огня дьявола.

Он дёрнул головой, услышав то, о чём говорил мне тогда сам. Потому что это было его проклятье. Потому что из-за него моя бабушка покинула эти земли. Может, не случись этих пожаров, всё было бы по-другому? Не умерла бы от чахотки мама, едва родив меня. Не стала бы бабушка травницей, испытывая горе от потери дочери. Не нужно было бы забирать меня. И не нужно было бы мне плакать от новых ударов обозлённого мужа сестры, делающего этот только потому, что никак не может утешить свою прогнившую, грязную и пропахшую насилием и похотью душу?

— Забавно, — только и произнёс мужчина, отойдя от меня обратно к столу и облокотившись на него всем своим весом.

— Да, наверное, — прошептала я, думая о том, что бы сказала бабушка, узнав за кого я скоро выйду замуж.

Наверное, попыталась бы отговорить — она не любила кричать, сделав это лишь раз, по словам сестры: когда та рассказала ей о своей ранней беременности от того, кто давно сватался ко мне. Мне было семь. Бабушка отказала. Как отказывала каждый год, вплоть до самой их с сестрой свадьбы.

Он объяснял это любовью. Хотел забрать меня в таком маленьком возрасте. Много ссорился с бабушкой. И лишь смотрел на меня. Мог делать это часами, пока я играла во дворе или помогала с хозяйством.

На сестре он женился, когда ему было уже больше тридцати. Ей не было шестнадцати. А я… я стала виноватой во всём, стоило мне ступить на их порог после смерти бабушки.

Россыпь