На грани фола - Настя Орлова

— Ненавииижу тебя, — хнычет она, приподнимая бедра мне навстречу, но я быстро убираю пальцы, не позволяя ей получить желаемое. — Арсен-ний…

— Не так просто, — осаждаю ее ласково, касаясь губами ее губ, пробегаясь кончиками пальцев по ее клитору. — Давай, Булочка. Одно твое слово, и я дам тебе кончить. Так тошнило тебя или ты меня хотела?

— Хотела, — выдыхает она и тут же вскрикивает, потому что вместо пальцев я загоняю в нее член.

С чувством триумфа я накрываю ее тело своим и начинаю в ней двигаться. Ее-то я помучил и желаемое признание вырвал, но и сам себя до предела довел. Хочу ее так, будто до этого мы не прошли с ней два полных круга сексуального безумия. Пиздец, короче.

Покорно принимая меня в себя, Булочка поднимает руки. Одну ладонь привычно запускает в волосы на моем затылке, массируя мне череп, вторую неожиданно кладет на грудь и зажимает под ней мой кулон. И смотрит в глаза — так пронзительно, так честно, словно хочет заглянуть куда-то в самую глубину, за фасад, туда, куда я вообще никого не пускаю.

Не в силах выносить этот взгляд, я зажмуриваюсь. Запечатываю ее покрасневший рот поцелуем. Двигаюсь с каким-то отчаянием, не сдерживая себя, вколачиваюсь в нее. Вика глухо вскрикивает, достигнув оргазма, начинает мелко дрожать и крепче сжимает меня ногами, подгоняя… Небывалая по силе разрядка налетает на меня, как лавина, сметающая все на своем пути. Когда я кончаю, отстав от Огневой совсем ненадолго, я настолько ошеломлен, что силы остаются только на то, чтобы перекатиться обратно на спину, прижать ее влажное тело к себе и накрыть нас обоих свежей простыней.

Разомлевшая Булочка не сопротивляется — тихо сопит, удобнее устраиваясь в моих руках, но ее пальцы все еще сжимаются вокруг кулона. Ни одной живой душе, даже маме я не рассказывал его значение для меня. А сейчас, из-за приближающегося со скоростью света отъезда, мне вдруг хочется поделиться сокровенным с Викой. Почему? Хер разберет. Может быть, я просто доверяю ей?

— Помнишь, ты спрашивала про кулон?

Она на мгновение задерживает дыхание. Потом молча кивает, будто словами боится спугнуть мое желание откровенничать.

— В шестом классе у меня была девочка, — начинаю я, воскрешая в памяти болезненные воспоминания. — Ее звали Вера. Я думаю, я ее любил. По-настоящему. Насколько может любить двенадцатилетний пацан. Мы с ней год были неразлучны. Гуляли постоянно. Я с ней и Саня с ее подружкой. Однажды пошли пешком вдоль трассы на выезд из города — хотели дойти до нового моста. Было темно. Фонари работали через один. Вера боялась и держалась за меня, а я в какой-то момент ее отпустил. С Саней заспорил, мы начали в шутку драться. Нас вынесло на дорогу, но как-то мы вовремя среагировали. Хотели поржать над этим, но услышали только резкий крик и тупой звук падения, — я замолкаю, потому что в носу начинает нестерпимо щипать. Зарываюсь носом в Булочкины волосы, дышу. А потом просто выпаливаю на одном дыхании: — Веру сбил мотоциклист. Она умерла сразу. Этот кулон принадлежал ей.

Булочка в ответ на это признание ничего не говорит. Только обвивает своими руками и крепче прижимает к себе, будто без слов шепчет мне, что услышала, что она здесь, рядом. И это, наверное, единственное правильное из того, что она могла бы сделать.

— Вы с Быковым так давно дружите? — спрашивает тихо.

— С детского сада, — отвечаю хрипло. — После того, как Веры не стало, меня немного понесло. Саня всегда рядом был. Много раз меня выручал, спасал даже.

— Поэтому сейчас это делаешь ты? Спасаешь его, даже когда этого делать не стоило бы?

Я не пытаюсь делать вид, что не понимаю ее вопроса. Поэтому отвечаю максимально просто и в то же время предельно честно:

— Он мой друг, Вика.

Глава 47

Арсений

Булочка кажется мягкой, маленькой, местами округлой, но хватка у нее стальная — тут не поспоришь. Обнимает меня под домом да так, что вздохнуть не могу, а просить, чтобы полегче была, как-то и не хочется. Нравятся мне ее порывы искренние. Нравится, что не скрывает эмоций. Мерзнет, тычется красным носом мне в грудь, слезы прячет, а у меня самого блядский ком в горле стоит.

— Эй, голубки, вы еще долго лобзаться будете? Мы так в аэропорт опоздаем, — бухтит Рус в приоткрытое окно своей тачки.

— Опоздаем — следующим рейсом полечу.

И хотя я продолжаю обнимать ее, Вика все равно медленно отстраняется, вытирает припухшие щеки и губы, трет озябшими руками нос и смотрит на меня снизу вверх, простреливая лоб навылет пронзительным взглядом. Ее обычно пушистые ресницы слиплись от слез, губы дрожат, но она не произносит и слова с тех пор, как мы спустились вниз. А что говорить, когда словами не озвучить бурю внутри?

Две недели пролетели так незаметно, что я сам охренел, когда вчера мне на почту пришло уведомление об открытии онлайн-регистрации на рейс в Черногорию. Думал, попутали что-то, система сломалась, заранее решили устроить, а потом даты проверил и…

Мы даже почти не трахались вчера. Не то настроение было. Целовались да — я губы о ее кожу стер, но, блять… Даже если бы она вся с ног до головы обмазалась медом, меня бы это не остановила — вылизал бы всю. В таких объятиях не грех и помереть. Уже под утро, когда Булочка начала хныкать во сне и звать меня, я понял, что это звездец. Обнял ее, поцеловал, успокоил, как умею лучше всего: удовлетворенная девушка всегда счастливее. Но как представил, что в следующий раз, когда буду далеко, она меня рядом не найдет, и просто… блять.

Договорились с ней, что в аэропорт Огнева с нами не поедет. А то я на хер в самолет не сяду. И даже Русу ее в таком состоянии доверять не хочу. Поэтому снова целую Булочку в кончик красного и соленого носа, будто лишний поцелуй поможет нам меньше страдать — ага, конечно. Лезу в карман, достаю ключи и вкладываю ей в ладошку. Такая крохотная она у нее на фоне моей лапы.

— Я уже говорил, но повторю еще раз для непонятливых. Живи у меня. Не хочу, чтобы ты по общаге шаталась одна.

— Я не одна, там…

— Ага, давай еще раз напомни мне про никчемного додика, который сам себя защитить не может. Здесь элитный дом, территория под охраной, повсюду камеры. Клининг раз в