500 лет ожидания - Рина Рофи

— Ладно, — сказал я. — Я пойду. Мэй скоро проснётся. Не хочу, чтобы она волновалась, куда делся её лис.

Я уже шагнул к порогу, когда Кай произнёс мне в спину:

— Рэн.

Я обернулся.

— Тебе нужно ей рассказать. Человек никогда не будет готов узнать правду. Никогда. Она будет бояться. Будет сомневаться. Это нормально. Это по-человечески. Но если ты будешь ждать идеального момента — ты его не дождёшься. Лучше… — он выдержал паузу, — лучше раньше, чем поздно, Рэн.

Я встретил его взгляд. Кай. Мой младший брат. Тот, кто видел, как я умирал от горя пятьсот лет назад. Тот, кто помог мне выжить. Тот, кто всегда говорил правду, даже когда она была неудобной.

— Я знаю, — ответил я. — Знаю. Я скажу ей. Скоро. Очень скоро.

— Хорошо, — Кай кивнул. — И знай: мы все ждём. Мы — твоя семья и мы хотим видеть тебя счастливым. Оба мира хотят. И богиня хочет. Она мне вчера приснилась, кстати.

Я усмехнулся. Поднял руку в прощальном жесте. Открыл портал — воздух дрогнул, замерцал золотистой дымкой и шагнул обратно.

Глава 40 Сон. Первая встреча

Я зашёл в квартиру через портал. Бесшумно. Мягко. Лунный свет лился сквозь занавески, рисовал серебряные полосы на полу, на кровати, на её лице. Она спала. Моя Мэй. Моя жена. Раскинулась на кровати, зарывшись щекой в подушку, и тихо, едва слышно дышала. Одеяло сползло, открывая плечо, и я поправил его — осторожно, кончиками пальцев.

Я сел на край кровати. Девять хвостов улеглись вокруг меня, как серебристое покрывало.

Смотрел на её лицо. На ресницы, что чуть подрагивали во сне. На губы, что всё ещё хранили лёгкую улыбку. На кольцо, что сияло на её пальце.

— Моя жена, — прошептал я. — Скоро. Скоро я расскажу тебе всё.

Она не проснулась. Только вздохнула чуть глубже и повернулась на бок, лицом ко мне.

— И я не знаю, простишь ли ты меня, — продолжал я, и слова лились сами, тихие, горькие, те, что я носил в себе слишком долго. — За то, что я жил в образе лиса в твоей квартире. За то, что видел то, что не должен был видеть. За то, что слышал то, что не должен был слышать. Как ты переодевалась. Как рассказывала мне — лису — о своих снах, о своих страхах, о своих желаниях. Как краснела, говоря о Рэнносукэ, не зная, что я — это он. Что лис, которому ты доверяла, и мужчина, которого ты целовала, — одно существо.

Я провёл пальцем по её щеке. Едва касаясь.

— Я не хотел обманывать. Но я не знал, как иначе. Как подойти. Как сказать: «Здравствуй, Мэй. Я твой муж. Ты умерла пятьсот лет назад. Я ждал тебя всё это время. А теперь ты вернулась, но не помнишь». Разве можно так? Разве это честно — обрушить на тебя всё сразу?

Я вздохнул.

— Ты, наверное, разозлишься. Ты имеешь право. Ты можешь кричать, плакать, прогонять меня. Я выдержу. Я выдержал пятьсот лет — выдержу и это. Только не уходи. Только останься. Дай мне шанс. Один шанс. Я всё объясню. Всё покажу. Весь наш мир. Всю нашу вечность.

Она не отвечала. Спала. И я был рад этому. Потому что пока она спит — она рядом. Пока она спит — она моя. Пока она спит — я могу говорить всё, что не смею сказать наяву. Я наклонился и поцеловал её в лоб.

— Спи, Мэй. Спи. Завтра. Завтра я, возможно, всё расскажу. И будь что будет.

Я приложил руку к её голове. Осторожно, едва касаясь. Пальцы замерли на виске, и я закрыл глаза, посылая ей сон. Не просто сон — воспоминание. Нашу первую встречу. Ту, что случилась пятьсот лет назад. Ту, с которой всё началось…

* * *

Я лежал без сознания. Почти. Где-то на грани — слышал звуки, голоса, но не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Рана в боку и в животе горела огнём. Человеческое тело — такое хрупкое, такое нелепое — умирало. Я, бессмертный кицунэ, первый посланник Инари, умирал в человеческом облике от ран, нанесённых обычными разбойниками. Позор.

А потом я услышал её голос.

— Боже… — она продиралась сквозь кусты, и её дыхание было частым, взволнованным. — Эй! Эй, ты! Ты жив? О боже, сколько крови…

Её руки коснулись меня. Маленькие. Тёплые. Они ощупывали рану, и я слышал, как она ахнула.

— В живот… и в бок… боже, кто ж тебя так? Ты слышишь меня? Эй! Не умирай! Слышишь? Не умирай!

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Она замерла, а потом начала действовать. Я слышал, как она побежала к ручью, как плещется вода, как рвётся ткань. Её шаги — быстрые, лёгкие. Её дыхание — взволнованное, но решительное. А потом она вернулась и начала промывать рану. Ледяная вода обожгла, но я не пошевелился.

— Так, так… — бормотала она, и её пальцы осторожно, но настойчиво ощупывали края раны. — Глубоко. Очень глубоко. Но органы не задеты. Кажется. Боже, я не знаю! Я не лекарь! Я просто дочь самурая! Что я делаю⁈ Что я вообще делаю⁈

Она плеснула сакэ на рану. На этот раз я дёрнулся — чисто рефлекторно. Она ойкнула.

— Прости! Прости-прости-прости! Я знаю, это больно! Но надо! Иначе заражение! Ты же не хочешь умереть от заражения?

Она достала мазь. Я слышал, как она открывает баночку — травяной запах ударил в нос. Её пальцы, теперь пахнущие травами и сакэ, начали осторожно наносить мазь на рану.

— Боже, отец меня убьёт… если узнают, что я тут раздеваю мужчину… боже, позор… даже для меня позор… а если кто-то увидит? А если он расскажет? Он же ронин! У него нет чести! Или есть? Боже, я даже не знаю его имени, а уже трогаю его голый живот! И бок! И… и всё остальное!

Она замерла. Её пальцы застыли на моей груди. Я слышал, как она сглотнула.

— Он выдаст меня за первого встречного, если узнает, — прошептала она. — Отец. Он же старый, честь превыше всего. А честь дочери — это… о боже… Он решит, что я опозорена и выдаст меня замуж. За крестьянина! За торговца! За кого угодно! Лишь бы смыть позор!

Она снова забормотала, и её пальцы вернулись к работе — теперь она накладывала повязку, обматывая тканью мой торс.

— А ты даже не знаешь, что я тут паникую, — сказала она, и в её