Рабыня благородных кровей - Лариса Шкатула

За спинами сражавшихся в очередной раз полыхнуло пламя, и Мечислав, только что снесший с плеч голову Литвина, обеспокоенно вскрикнул:

— Уходим!

Дружинники, сражавшиеся с монголами, теми, кто сопровождал к городу неудачное посольство, кинулись к Лебедяни, нимало не заботясь о достойном завершении битвы. Они уже сделали свое дело.

Деревья, заполнявшие ров, вовсю горели, так что лебедяне едва успели проскочить по подъемному мосту в город, чтобы поднимавшийся мост тоже не загорелся.

От огня городская стена раскалилась, камень угрожающе трещал, так что защитникам города пришлось на время отойти от стен.

Джурмагун не мог прийти в себя от наглости урусов, так что даже приказал сгоряча зарубить тех, кто сопровождал Литвина и Аваджи, а на вопрос, что делать с погибшими сотником и рыцарем, свирепо оскалил зубы:

— Собаки съедят!

Сумерки сгущались. Костры у монголов запылали ещё ярче, ибо холодный северный ветер ледяными пальцами прочесал неприятельский стан, проникая даже под теплые стеганые халаты кочевников.

Взметнувшийся вихрь заколебал пламя светильников и в прочном, добротном шатре великого багатура.

Джурмагун срочно созвал на совет своих тысяцких, чтобы вместе решить, как побыстрее справиться с непокорным городом. Им приходилось торопиться из верховной ставки Бату-хана пришла депеша с повелением к началу зимы вернуться на место сбора войск, в устье реки Итиль.

Лоза и Головач, все ещё лежащие в кустарнике, не могли знать, что защитники Лебедяни нарочно поджигали деревья во рву и стенобитные орудия, а потому ощутили огромную тревогу. Лоза рисовал себе картины пожаров в городе, который монголы наверняка весь день осыпали горящими стрелами.

Лишь потому, что они с такой надеждой вглядывались в силуэт городской стены, теряющей в вечернем мраке свои очертания, они и заметили сначала движение по её верху, а затем вниз что-то упало.

— Веревка! — выдохнул Головач.

Это действительно была веревка, потому что чуть позже они увидели, как по ней быстро спустилась чья-то фигура.

Человек слегка замешкался у рва с водой, а через некоторое время раздался плеск, еще, еще, и наконец кто-то, соскальзывая и обрушивая в воду комья земли, тихо ругнулся.

— Русич! — хмыкнул Лоза.

На всякий случай холмчане подобрались поближе — а вдруг это проникавший в город вражеский лазутчик?

— Берем? — Лоза толкнул локтем товарища.

— Берем!

Тот, кого они схватили, заломив руки и закрыв рот, отбивался отчаянно, но когда в момент борьбы ему удалось освободить рот, то неизвестный и не попытался издать какой-нибудь звук, чтобы привлечь к себе внимание предполагаемых сообщников.

Лоза попробовал ослабить хватку, и в ту же минуту в его руку вцепились зубы жертвы. А рука Головача, скользнувшая по груди пойманного человека, обнаружила выпуклости, мужчине несвойственные.

— Баба! — растерянно сказал он вслух то, о чем в это же время подумал Лоза. И без ощупывания.

— Вы кто? — тихо спросила у них женщина, переодетая в мужское платье.

— Из Холмов мы.

— Дядька Лоза! — с радостью узнавания облегченно вздохнула женщина. Слава богу, что это ты!

— Анастасия! — узнал и он. — Куда это ты торопишься, девонька?

— Ой, и не говори! — тяжело вздохнула она. — Лезла по стене, а у самой сердце в пятки ушло. Мы с Робешкой ещё днем заприметили это бревно, не сгоревшее. Сучком за берег зацепилось…

— Ты так и не сказала, куда торопилась, — сурово напомнил Лоза, уже начавший было подозревать молодую женщину в нехорошем.

— Муж мой там, на поле лежит.

— Убитый?

— Раненый. Только разве ж могла я об этом кому, кроме холопки, сказать? Разве поймут меня лебедяне? А он лежит один, без помощи…

— Далеко?

— Что — далеко?

— Далеко лежит, я спрашиваю?

— Я знаю, где, найду.

— А ежели он убит? — вмешался в разговор Головач. — С чего ты взяла, что он только ранен? Разве можно увидеть такое со стены?

— Ты, Головач, со своей Неумехой та ещё парочка! — в сердцах сплюнул Лоза. — Кому ты это говоришь? Любящей жене, которая, рискуя собой, мужа спасать отправилась?

— Ничего. Я не обиделась. Прощайте!

Низко пригибаясь, она потихоньку двинулась прочь.

— Лежи здесь! — шепнул Лоза своему соратнику. — Никуда с места не трогайся. А я Настасье помогу.

Они нашли Аваджи в полной темноте быстрее, чем, наверное, отыскала бы его собака.

"Любящее сердце привело!" — растроганно подумал Лоза, не подозревая, что для глаз Анастасии сейчас тьмы не существовало. Она знала, куда идти, и пришла.

С той поры, как Анастасия со стены увидела, что её муж упал с коня, все чувства в ней обострились как никогда. Она даже слышала стук, с каким Аваджи упал на землю. И еле смогла дождаться темноты, шепча про себя как заклинание: "Хоть бы его не забрали! Хоть бы его не забрали!"

Она не подозревала, что своим везением обязана разгневанному полководцу, план которого провалился. Кто бы не злился на его месте? К ночи он пришел в себя и устыдился своего гнева. Потому решил с утра послать тургаудов, забрать тела погибших.

Анастасия встала на колени перед распростертым на земле телом мужа, осторожно приподняла его голову и влила в рот несколько капель напитка, которым боярыня Агафья обычно лечила своих заболевших домочадцев.

Аваджи судорожно сглотнул и шевельнулся. Анастасия тихонько позвала его. Раненый тут же встрепенулся и пробормотал:

— Ана, любимая, я знал, что ты придешь и проводишь меня в последний путь. Если я в раю, то почему здесь так темно, а если в аду, то почему так холодно?

Услышав его слова, Анастасия заплакала от радости, а он почувствовал на губах соленый вкус её слез и счастливо вздохнул:

— Значит, я ещё не умер? А то мне надоело видеть перед собой отрубленную голову рыцаря, которая все время скалится… Ты пришла попрощаться со мной?

— Ты не умрешь! — Анастасия положила его голову себе на колени. — Ты не можешь так обмануть меня!

— Но я никогда тебя не обманывал!

— Ты сказал, что у нас будет много детей, а сам собираешься умереть.

— Все в руках Аллаха, голубка моя, человек слаб…

— Человек силен! — сказала она строго; наверное, не надо было так говорить с Аваджи, но ей хотелось немного разозлить его, вызвать в нем желание выкарабкаться…

— Подожди, моя газель, не ругайся, я хотел что-то сказать… — он сделал попытку подняться, но лишь мучительно застонал. — Ты пришла из города?

— Из города, любимый!