Рабыня благородных кровей - Лариса Шкатула

— Я видела… со стены Лебедяни… твой бой с князем Всеволодом.

— Ты вернулась к нему?

— К нему? Как ты мог такое подумать? Разве ты больше не мой муж?

— Но он тоже твой муж, от которого тебя увезли насильно.

— Это правда, — кивнула она, — но разве я могла подумать, что полюблю тебя.

Все напряжение, которое до сего времени сковывало Аваджи, лопнуло, точно нарыв, принося невыразимое облегчение его душе. Слезы навернулись ему на глаза, и он отвернулся, скрывая смущение.

— А не могла бы ты дать мне ещё немного той вкусной похлебки? — он посмотрел на чашку, которую Анастасия держала в руке.

Она рассмеялась.

— Ты не хотел показать слуге свое обжорство?

Аваджи начал было есть, но опять какая-то мысль лишила его аппетита.

— Тогда почему ты ушла?

Анастасия посмотрела в глаза мужа: вот что, оказывается, мучило его! Отчего ушла Анастасия? Было ли что в курене Тури-хана, кроме самого Аваджи, чему она хотела бы сохранять верность? Как объяснить мужу, что такое родная земля? И что это не просто любая степь, где можно поставить свою юрту…

Может, потому так ужасна для русских жестокость монголов, что те не понимают слова «родина»? Нет у них других ценностей, кроме золота и серебра, потому и не жалеют, не щадят чужих святынь… Но пока ей придется объяснить понятно для него, оставив настоящее объяснение на потом.

— Я ушла потому, что Тури-хан замыслил против нас с Заирой гнусное злодеяние.

— Разве Аслан этому не мог помешать?

— Хан отослал его в поход сразу после твоего отъезда. Заире пришлось бежать с ним, переодевшись в мужскую одежду. Ехать с ними я не могла. Тогда бы ты никогда меня не нашел.

— Хан хотел сделать вас своими наложницами? — глухо спросил Аваджи.

— Покорными и безответными. Бучек собирался добиться этого с помощью своего знаменитого кнута. А наших детей они договорились продать какому-то купцу.

Аваджи содрогнулся.

— Аллах милосердный и всемогущий! В то время, как я добывал для хана богатства, рискуя головой, он, сидя в безопасности, тепле и сытости, замышлял лишить меня всего, что я имею. Такой малости по сравнению со всеми его богатствами!

— Наверное, потому, что он как раз и завидовал этой самой малости, мягко сказала Анастасия, — потому что, несмотря на все свои богатства, не мог купить себе обыкновенного счастья.

— Но тогда… — Аваджи скрипнул зубами. — Тогда я больше не считаю себя обязанным следовать верности хану! И как только смогу вернуться, я убью его! Без жалости и сожаления.

— Убивать Тури-хана тебе не придется, солнце мое, потому что ни светлейшего, ни его пса Бучека больше нет на свете.

— Прошу тебя, расскажи, как все произошло?

— Как ты себя чувствуешь? — невпопад, как ему показалось, спросила Анастасия.

— Я почти здоров, если не считать слабости во всем теле. Сегодня я даже не смог сам встать. И ещё вот здесь, — Аваджи положил руку на то место, откуда ещё вчера вырывались свист и клекот. — Вот здесь, внутри, будто саднит, будто кто-то пролез ко мне внутрь и все там расцарапал.

— Заживет, — опять со странной легкостью успокоила она его; Аваджи слегка обиделся — неужели его здоровье совсем не волнует жену? — Мне придется уйти ненадолго, а ты постарайся ещё поспать. Здоровый сон — это сейчас все, что тебе нужно.

— Не уходи! — он схватил её за руку, как ребенок, боящийся темноты. Мне кажется, что ты уйдешь и больше не вернешься!

Анастасия улыбнулась.

— И не мечтай! Думаю, тебе придется терпеть меня рядом с собой ещё долгие и долгие годы!