Уроки зависти - Анна Берсенева

Любе казалось, что жизнь ее после поцелуя у ручья переменится полностью.

Однако она не только не переменилась, но и вошла в русло самого жесткого однообразия. И дело было не в том, что ей пришлось вернуться к обычным своим обязанностям, а в том, что Саня не обращал на нее внимания. Ни малейшего.

Познакомившись с новыми сезонниками, она узнала, что вообще-то они приехали в Германию зарабатывать уличным пением или, если повезет, концертами на каких-нибудь вечеринках. С вечеринками не заладилось, потому что ни у кого из них не было соответствующих знакомств, – пришлось ограничиться выступлениями на улицах. Это было лучше, чем петь в московских подземных переходах, так как немцы в отличие от соотечественников считали необходимым платить за полученное от пения удовольствие, да и платили они не в обесценивающихся от утра к вечеру рублях, а в полновесных немецких марках.

Но, во-первых, заработок этот был непостоянный, и непонятно было, от чего зависит взлет и падение доходов, а во-вторых, разрешения на работу не было, поэтому они только и знали что бегать от полиции в Вестфалии, Баварии и Баден-Вюртемберге.

В общем, выискав во фрайбургской газете объявление о найме сезонных рабочих в Берггартен, парни решили временно сменить квалификацию.

Все это поведал Любе самый веселый из них, Алекс Мартемьянов. Когда он рассказывал, Саня стоял рядом, как и все остальные – было время перекура, – но не смотрел в Любину сторону, а в середине рассказа вообще ушел.

Еще раз они чуть не лбами столкнулись на тропинке, ведущей из леса на хозяйственный двор. Саня нес вместе с еще одним парнем длинную сухую сосну, которую – Люба видела – они незадолго перед этим спилили, и только кивнул ей на ходу, вежливо и безучастно.

И еще раз он ей точно так же кивнул, когда чистил от гниющих веток русло ручья, а она подошла и спросила, все ли в порядке.

После этого Люба перестала о чем-либо его спрашивать и подходить к нему перестала тоже.

Бригада работала слаженно, старшим был Алекс Мартемьянов, и необходимости общаться с каждым из рабочих по отдельности у хозяйки Берггартена не было. А жили рабочие во флигеле, стоящем на отшибе, довольно далеко от главного дома, так что столкнуться с Саней, например на кухне, Люба не могла.

Будь все это какой-нибудь месяц назад, она уже извела бы себя мыслями о том, что все дело в ее второсортности, что другие чувствуют себя в жизни главными, а она всегда останется второстепенной, что ей никогда не стать такой, как эти другие…

Но то, что начало происходить с нею после того, как Саня рывком оттащил ее от окна, в которое она собиралась стрелять, и выбил штуцер у нее из рук, – каким-то непонятным образом переменило ее взгляд и на себя, и на мир в целом.

Да, она чувствовала себя теперь не случайной и досадной соринкой, а частью мира, частью жизни, которая устроена по неведомым ей, но ощущаемым ею законам. Все мелкое, ничтожное словно выдуло из нее очень сильным ветром.

Какая здесь связь с неудавшимся выстрелом, Люба не объяснила бы, но что связь есть, и именно со всем происшедшим, – это она чувствовала.

И потому Санино равнодушие не подавляло ее. Но приводило в трепет, рождало невыносимую тревогу – она места себе не находила от того, что он был совсем рядом и совсем чужой.

Она подолгу наблюдала за ним, но лишь украдкой, чтобы он не заметил, благо из окна мастерской, из-под самой крыши, было видно далеко вокруг. И как же ей нравилось все, что он делал!

Может, из-за того, что Люба сама немало всего умела делать руками, она знала, как нелегко даются эти навыки. И видела, что живой мир вещей, и не вещей даже, а деревьев, камней, быстротекущей воды, подчиняется Саниным усилиям с такой же радостью, с какой его голос подчинялся тому, что было у него внутри. И с такой же радостью действовали в его руках орудия и инструменты – пила, лопата, топор.

Сначала Люба удивлялась – где только он успел этому научиться? – и полагала, что уж наверняка не в консерватории. Но потом она подумала, что между тем особенным, что чувствуется в Санином голосе, во всех его интонациях необъяснимых, и тем, как послушен ему мир простых вещей и явлений, есть прямая связь.