Там, где кончается река - Чарлз Мартин

10 июня

Когда я вернулся в хижину, Эбби там не было. Осталось только пятно на кровати. Удочка стояла в углу, одежда лежала в ногах. Я задумался и через несколько секунд услышал, как скрипнула ступенька. Эбби поднялась на крыльцо, завернувшись в простыню, будто в сари. Она села рядом со мной, и я сказал:

— Боб говорит, ураган сегодня вечером нас заденет.

— Да. — Она держала в руке окровавленный платочек. На виске пульсировала набухшая жилка. Эбби взяла меня под руку. — Я хочу, чтобы ты кое-что сделал.

— Что угодно.

Она повела меня к реке. Эбби ступала осторожно, то и дело останавливаясь, чтобы отдышаться и не увеличивать боль. Она успела все приготовить — а значит, проснулась уже давно. Эбби усадила меня перед мольбертом. Заточенные карандаши и белый холст. Она указала на реку. В нескольких шагах, на берегу, лежал упавший кедр — выбеленный солнцем, гладкий. Точь-в-точь как скамейка. Одинокая ветка поднималась на полметра в воздух, так что можно было удобно прислониться и смотреть на Сент-Мэрис. Нетронутую и несломленную.

— Милая, мне не хочется…

Она приложила палец к моим губам.

— Ш-ш-ш…

Эбби поцеловала меня, села на поваленный ствол, скрестив ноги, и сбросила простыню. Ткань соскользнула с ее плеч, открыв шрамы на груди, и упала поперек ствола, точно скатерть. Эбби развязала платок и повесила его на ветку. Он заплескался на ветру, как флаг. Потом она вытерла нос и посмотрела на кровавые пятна.

— Я кое-чему научилась, — сказала она. Из ее носа на бедро упала капля крови. — Вовсе не нужно быть красивой… чтобы быть красивой.

Эбби вскинула голову, глубоко вздохнула, так что ее впалая грудь приподнялась, и шепнула:

— Дыши.

Я долго смотрел. С открытыми и закрытыми глазами. Я сделал глубокий вдох, опять зажмурился, долго сидел так, потом вспомнил то, на что мне хотелось взглянуть еще раз, и начал.

Постепенно картина обретала форму. Набросок углем на холсте. Как тяжелый туман, который поднимается над, океаном после шторма. Пальцы, погрузившиеся в песок, правая ступня, развернутая наружу чуть сильнее левой, стройные ноги, длинные икры, костлявые колени, впалые бедра, рука, сжимающая окровавленный платок, желтая кожа, пульсирующая жилка на шее — толщиной с виноградную лозу, потрескавшиеся розовые ноздри, лиловый висок, безволосая голова, запавшие глаза, усталость. Силуэт на фоне грозовых облаков и реки.

Прошло несколько часов.

Я достаточно долго занимался живописью, чтобы понять: каждая картина, если она написана хорошо, начинает жить собственной жизнью. Портрет делал то, чего я от него не ожидал. Он подчеркивал слабость Эбби, ее бледное больное тело, выпирающие ключицы и ребра, симметричные впадины на груди и в то же время показывал ее силу и величие. Ее невероятную любовь к жизни. Я сидел и смотрел на набросок — остов той самой картины, которую, по мнению Эбби, я всегда был способен написать. И тогда со слезами на глазах я понял. Она шептала об этом с холста.

Я нашел слово, обозначающее мою жену.

Непокорная.

В сумерках я снял Эбби с дерева. Она взглянула на холст.

— Долго же ты возился…

— Прости. Моя натурщица не желала сидеть смирно.

Она снова повязала голову платком.

— Ничего себе. А я думала, тебе нравится видеть меня обнаженной.

— Да.

Эбби дышала сипло, с трудом. Я усадил ее на свое место. Она смотрела на себя, касаясь пальцем каждого мазка, каждой тени. Потом Эбби кивнула.

— Даже Рембрандт…

Глаза у нее закатились. Она с трудом улыбнулась, борясь с болью.

— От одного до десяти? — спросил я.

Эбби опустила веки и привалилась ко мне. По реке защелкал дождь.