Скандальный дневник - Джулия Лэндон

«Очень жаль», — подумала Эвелин. После резкого разговора с Натаном в его кабинете она видела мужа всего два раза. Первый раз это было за завтраком, он вежливо отвечал на ее вопросы, но при первой же возможности ушел из столовой.

А второй раз — в детской. Да-да, в детской — последнем бастионе ее страданий. Она, наконец, нашла в себе мужество туда войти. Правда, не сразу: она несколько раз подходила к этой комнате, стояла и смотрела на закрытую дверь, а потом уходила. В очередной раз, все-таки собравшись с духом, она взялась за ручку двери, помедлила и осторожно, затаив дыхание, открыла створку.

Наверное, именно поэтому Натан ее не услышал.

Он сидел на детском стульчике, обхватив лицо руками. Увидев мужа, Эвелин удивленно вскрикнула.

Натан резко поднял голову и быстро поднялся со стульчика. Явно напуганный ее неожиданным появлением, он нервно провел рукой по волосам.

— Прошу прощения, — поспешно сказала Эвелин. — Я не знала, что ты здесь… не хотела тебя беспокоить.

— Входи, пожалуйста, — пригласил он.

Она заглянула в комнату, увидела детскую кроватку с поднятыми боковыми стенками, защищавшими ребенка от падения.

Именно в этой кроватке Робби испустил свой последний вздох.

В детской ничего не изменилось: в маленьком гардеробе по-прежнему висела одежда Робби, под ней стояли в ряд его ботиночки и сапожки. Кроватка была застелена пожелтевшим от времени постельным бельем. На низкой полке, до которой он мог легко дотянуться, аккуратно размещались игрушки.

— Я и забыла, как много у него лошадок и пони, — улыбнулась она.

«Пони» было его первым словом.

Она взяла мягкую лошадку и выглянула в окно, выходившее на маленький розарий. Дождь лил, не переставая, струи воды стекали по оконным стеклам.

— Он часто залезал на подоконник и прижимался лицом к стеклу, — сказала Эвелин и приложила ладонь к окну, потом отступила назад. Лошадка повисла у нее в руке. — Здесь сыро. — Она посмотрела на Натана: — Как ты думаешь, это как-то способствовало его болезни?

— Нет, — тихо ответил он. — Здесь сыро, потому что в комнате давно никто не жил.

Нуда, конечно, он прав.

— Я часто спрашивала себя, была ли в этом моя вина…

— Нет, — быстро сказал Натан. — У него с рождения было слабое сердце, Эви, а лихорадка еще больше его ослабила. Он не мог прожить долго.

Эти слова больно ранили ее сердце, но она была с ними согласна.

— Возможно, все дело в том, что я сама переболела легкой простудой во время беременности. Помнишь, перед самыми родами…

— О Боже! — Натан положил руки ей на плечи, заставив замолчать. — Посмотри на меня, — приказал он. — Послушай меня. Ты была самой лучшей мамой, которую я когда-либо видел, Эвелин. Ты ничем не навредила ребенку. Ничем! Если тебе надо кого-то обвинить в его смерти, обвини меня. Гораздо вероятнее, что причиной его слабого здоровья стало мое многолетнее пьянство.

— Что?

Он уронил руки.

— Я виноват, — сухо произнес Натан. — Я подозревал это с момента его рождения.

— Нет, Натан, — поспешно возразила Эвелин. — Нет-нет, я не позволю тебе себя корить!

Он покачал головой, но Эвелин схватила его за руку и заставила посмотреть ей в глаза.

— Ты все это время полагал, что виноват в его смерти? Он поморщился. Ответом ей был проблеск страдания в его взгляде.

Эвелин обхватила его лицо руками.

— Ты здесь ни при чем, — уверенно повторила она. — Неужели ты, в самом деле, так думал? Нет, Натан, нет. Помнишь, как яростно он боролся за право появиться на свет? В нем была твоя сила. А как отчаянно он сражался с болезнью? Это тоже благодаря твоей силе.

Натан стиснул зубы. Сердце Эвелин разрывалось от жалости. Она и не подозревала, что его терзают знакомые ей бесконечные, жестокие вопросы.

— Ох, Натан, — ласково проговорила она и погладила его по груди.

Он накрыл ее руку своей и прижал к сердцу.

— Похоже, нас обоих мучают одни и те же сомнения. — Он вдруг отступил назад. — Ладно, не буду тебе мешать. Оставляю тебя наедине со своими мыслями.

— Натан, не уходи, пожалуйста…

Но он уже был у двери. Растерянно взглянув на нее, он шагнул в коридор и тихо затворил за собой дверь.

После его ухода по комнате как будто прошелся холодный ветерок. Эвелин опять обхватила себя руками и медленно обвела глазами каждый предмет обстановки.

Она вышла из детской только через час с небольшим. Задремав на кровати няни, она проснулась от промозглого холода и в последний раз остановилась взглядом на кровати Робби. Наконец-то, после стольких лет, сумела посмотреть в лицо судьбе и принять неизбежность смерти сына — принять раз и навсегда.

Теперь ей предстояло сразиться с новыми демонами.

Она как раз размышляла над этим, когда вошла Кэтлин с простынями. Горничная слонялась по комнате и ругала погоду, а Эвелин молча сидела у окна. Внезапно она увидела Натана, идущего с берега реки. На нем были плащ, застегнутый у горла, и широкополая шляпа, с которой ручьями стекала вода.

— Боже мой, нашел время для прогулок, — буркнула Кэтлин. — Так ведь запросто можно простудиться.

Эвелин приложила ладонь к оконному стеклу. Оно было холодным. Натан наверняка замерз.

— Скажите ему, мэм. Вас он послушает.

— К сожалению, моего мужа не интересует мое мнение.

— О вреде дождливой погоды? — недоуменно спросила Кэтлин.

— Обо всем. Он переменился ко мне.

— Что? Вы наверняка ошибаетесь, мэм, — возразила горничная, отворачиваясь от окна. — Позвольте сказать: я видела, как он на вас смотрит. Во всей Англии нет мужчины, который любил бы свою жену сильнее, чем он, вы уж мне поверьте.

— Это было до его последней поездки в Лондон на этой неделе, — вздохнула Эвелин и провела пальцем по стеклу, — и до его встречи с Данхиллом.

Тишина была такой оглушающей, что Эвелин оглянулась. Бедняжка Кэтлин стояла, разинув рот.

— О Господи, — наконец выдавила она. Эвелин грустно улыбнулась:

— Вот именно.

— Но вы же извинились перед ним.

Это прозвучало как утверждение. Неодобрительный тон горничной удивил Эвелин. У нее в голове крутилось множество резких ответов, но она вдруг поняла, что Кэтлин права: надо попросить прощения. В то время это казалось ей странным — извиняться перед человеком, который вел себя ничуть не лучше ее. Она ненавидела общество, которое, закрывало глаза на грехи мужчины, а женщину безжалостно казнило за малейшую оплошность.

Однако то, что сделал Натан, почти не имело значения. Важно было то, что сделала она. Эвелин теперь искренне раскаивалась и жалела, что вообще уехала из Истчерча. Жалела обо всем, что с ними произошло, и, самое главное, о том, что ей не хватило сил это выдержать.