Мед его поцелуев - Сара Рэмзи

Малкольм рассмеялся.

— Жена Зевса была ревнивой стервой, а дети его ненавидели.

Фергюсон улыбнулся.

— Я знаю. Но я надеялся, что ты примешь метафору, не вдаваясь в детали истории.

— Я здесь всего лишь месяц. Как только я заручусь нужными связями, дело пойдет быстрее.

— Уверен, ты отправишься к дьяволу собственным трудным путем, МакКейб, ты всегда так делал, — пожал плечами Фергюсон.

И они привычно дружески замолчали, пережевывая ягненка и лишь изредка обмениваясь шутками. Будь в Лондоне больше женщин, похожих на Эмили, и мужчин типа Фергюсона, Малкольм мог бы примириться со столицей.

Но мужчины здесь были похожи на Кэсселя, который остановился у их стола и хлопнул Малкольма по спине. Жест был дружеским, но в темных глазах затаилась злоба.

— Карнэч! — воскликнул он. — Сто лет тебя не видел.

Кэссель был на несколько лет старше Малкольма и Фергюсона, и Малкольм едва помнил его по Итону и по коротким поездкам в Лондон во времена своего юношества. Но он вполне вежливо пригласил Кэсселя присоединиться.

— Довольно давно. Ротвел, ты ведь помнишь лорда Кэсселя?

Фергюсон кратко кивнул, когда Кэссель уселся.

— Кэссель.

— Я все еще сожалею о вашем брате, ваша светлость, — масляный тон Кэсселя явно нашел брешь в доспехах Фергюсона. — Инциденты на дороге порой так трагичны.

Фергюсон оскалил зубы в улыбке.

— Уверен, он был бы счастлив, зная, что кто-то о нем горюет.

Смерть брата Фергюсона была плохо замаскированным самоубийством, а не инцидентом на дороге — и этот факт был отлично известен Кэсселю, как и остальным членам общества. Малкольм напрягся. Кэссель явно преследовал какую-то цель. Но Малкольм и без того недолюбливал Кэсселя за то, что произошло с Эмили в прошлом году. Однако Кэссель являлся значимой фигурой в палате лордов, он часто говорил о превосходстве Англии над остальными Британскими островами. Союзником он бы не стал, но Малкольм не хотел превращать его в заклятого врага.

Конечно, пару часов спустя, сидя в своем кабинете, Малкольм уже знал, что Кэссель и был врагом — возможно, всегда им являлся, определенный самой судьбой, вне зависимости от слов самого Малкольма. И все же, припоминая разговор, Малкольм морщился. Не стоило предлагать ему стул. Не стоило позволять говорить. Не стоило слушать.

Но слишком поздно об этом жалеть. Разговор состоялся, и никто не мог отменить сказанного.

Малкольм попытался завладеть вниманием Кэсселя, отвлечь того от странных нападок на брата Фергюсона, не зная, что Кэссель лишь бросил пробный шар, готовясь к атаке на Малкольма.

— В чем мы можем тебе посодействовать, Кэссель? Уверен, ты предпочел бы завтрак пустым разговорам о давно минувших днях.

— О, но воспоминания так забавны, не правда ли? Я не могу упустить возможность и не поздравить тебя с твоим браком.

Настала очередь Малкольма скалить зубы.

— Как мило, что ты это помнишь.

— Как я могу забыть? Леди Эмили — о, прости, леди Карнэч — незабываема. Надеюсь, ты не жалеешь об обстоятельствах, которые привели тебя к браку.

Кэссель говорил тихо, но резко. На них начинали оглядываться. Малкольм наклонился вперед, пытаясь сохранить остатки вежливости.

— Я попросил ее руки, и леди милостиво ответила согласием. Если ты слышал иное, знай, что услышал ложь.

— Я не сомневаюсь в ее чести, — сказал Кэссель, вскинув руки в жесте притворного поражения. — Конечно же, если женщину называют «непокоренной», она выскочит замуж в мгновение ока. И уверен, что вы довольны ее частью обязательств, граф.

Фергюсон внимательно изучал свои ногти, но при последних словах Кэсселя не мог не вмешаться.

— Кэссель, сегодня я нахожу твое общество утомительным. Если ты хочешь о чем-то сказать, говори.

Щеки Кэсселя залила болезненная краснота, под стать носу, уже выказывавшему излишнюю страсть к алкоголю. Его взгляд метался между Фергюсоном и Малкольмом, но ни один из них не извинился. Малкольм не одобрял прямолинейности Фергюсона, но был благодарен тому за неловкость Кэсселя. Фергюсон был герцогом, а графский титул Малкольма превосходил простое баронство — Кэссель мало что мог ответить на их слова.

Нужно было закончить на этом. Малкольм и Фергюсон вернулись к своим тарелкам, ожидая, что Кэссель уйдет. Но его голос подлил масла в огонь, воспламеняя сам воздух между ними.

— Надеюсь, перо своей жены ты контролируешь лучше воспитанности своих друзей, — сказал он Малкольму.

Малкольм продолжил разрезать ягненка. Он знал, как играют в такие игры.

— Перо моей жены вас не касается.

— Да неужели? При том, что она может выставить дураком любого мужчину из общества?

Малкольм поднял глаза, и это была ошибка. Кэссель улыбнулся, увидев выражение его лица. Он продолжил без приглашения:

— Только не говори, что она тебе не рассказала. Какой позор, я вызнал ее секрет раньше ее же мужа.

— Осторожнее, Кэссель, — сквозь сжатые зубы процедил Малкольм. — Ты пожалеешь, что оскорбил ее.

— А она не жалеет о том, как оскорбила меня? Будь она мужчиной, я вызвал бы ее на дуэль за такой поступок.

Все вокруг резко замолчали. Тишина расползлась по столовой, и ничто не могло отвлечь Малкольма от грохота пульса в ушах.

— Что именно она сделала?

Кэссель достал из пальто тонкую книгу в переплете из телячьей кожи. И бросил ее на стол, как перчатку.

— Она написала эту мерзкую клевету. Не сомневаюсь, она сидит сейчас дома и сочиняет очередной пасквиль под самым твоим носом. Возможно, на этот раз она спишет злодея с тебя, а не с меня.

Кэссель поднялся.

— И вновь желаю вам семейного счастья, мистер Роузфилд.

На обложке стояло имя А. С. Роузфилд — псевдоним, как догадывались все, но до этого момента никто не предполагал, чье имя он защищает. В столовой начался ропот, похожий на жужжание сотни жуков, готовых обглодать его кости. Малкольм игнорировал толпу. Игнорировал книгу. Даже голос, который советовал ему сохранять спокойствие и сгладить бурю.

Вместо этого он поднялся и ударил Кэсселя в голову.