Если бы не моя малышка - Кейт Голден

возможно, мой худший кошмар, но я никогда не видела Тома таким спокойным рядом с другими людьми. И я скучала по дому, по Уиллоу, по маме, по вечерам игр. Видеть её такой жизнерадостной стоит всей моей неловкости. Я сбрасываю сапоги, поджимаю ноги и устраиваюсь поудобнее.

— Хочу адвоката, — говорю я, хватая кусок. После ночи, где были кулаки, погоня и угон машины лучшей подруги, аппетит вернулся с удвоенной силой.

После своего хода мама уходит на кухню с голубыми кафельными стенами и, жуя, спрашивает: — Кофе хотите, вы двое?

— Мам, уже почти час ночи.

— Бет всё время подливает мне вино. Надо хоть немного протрезветь, если я хочу победить действующего чемпиона.

Хитрая улыбка Бет подтверждает Тому то, что все мы знаем: она настоящий монопольный маньяк.

— Я бы выпил чаю, если найдётся, — говорит Том.

— У нас нет Barry's, — отвечаю я. Когда он поднимает брови, я краснею до корней волос. — Я рылась у тебя в автобусе. Нашла твою заначку.

— Ах ты грязная, грязная шпионка, — ухмыляется он, и от этой улыбки меня чуть не сносит со стула.

— Ты совсем не такой, каким я представлял рок-звезду, — говорит Майк, пересчитывая свои жалкие остатки купюр. — Твоя «тайная зависимость» — это чай?

— Barry's — чай для простых людей, — говорю я. Том смотрит на меня так, будто готов сделать предложение.

— Что бы вы ни имели в виду, — бурчит Майк, явно раздражённый.

— Разбитый нос недостаточно рок-н-рольный? — усмехаюсь я.

— Уже лучше, — признаёт Майк.

— Вся его тихая, скромная манера — чистая игра, — говорю я. — На деле он законченный дегенерат.

— У меня шесть дорожек кокаина ждут, пока я останусь без присмотра, — подыгрывает Том. — Попробую расплатиться с проституткой вот этими монопольными деньгами и закончу ночь в тюрьме Черри-Гроув.

Картина настолько нелепа, что я начинаю смеяться.

Том тоже улыбается, но чем дольше я на него смотрю — с перевязанным носом, кубиками в руке, — тем сильнее меня разбирает.

— Господи, Клем, — говорит он, ухмыляясь.

Я пытаюсь взять себя в руки, но после всего пережитого смех накрывает как волна. Это просто смешно — Томас Патрик Холлоран, мировая звезда, сидит в моём доме, с перебитым носом, играет в «Монополию» с моей мамой и бывшим парнем, жуёт холодную пиццу и шутит о проститутках. Я знаю, какой у него любимый чай. И мы спим вместе.

— Я… — выдыхаю я, не в силах договорить. Глаза щиплет от слёз. Чем больше стараюсь успокоиться, тем хуже. — Всё нормально, я просто…

— Тсс, — Том смеётся, но в голосе есть забота. — Вдохни.

— Не настолько уж смешно, — говорит Майк, поджав губы.

— Согласен, — Том кивает, всё ещё посмеиваясь. — Совсем нет.

Но я уже не могу держаться прямо — трясёт от хохота.

— Церковный смех, — говорит мама. — Мы в молодости так называли.

— Точно, — улыбается Том, глядя на меня с тёплым весельем. — Знаешь, что нельзя смеяться, и именно поэтому не можешь остановиться.

— О боже, — выдыхаю я, наконец успокаиваясь. — Простите.

— Не извиняйся, — говорит мама, улыбаясь, когда я вытираю слёзы. — Я обожаю видеть тебя такой счастливой. Кофе или чай?

— Сама себе сделаю, — всё ещё смеясь, отвечаю я.

— Замечали, что она никому не даёт себе помочь? — говорит Том, наблюдая за мной.

— Замечали? — фыркает Бет. — Мы с этим живём с тех пор, как она была ребёнком. Не позволяла мне заплести ей косички. Ходила в школу с прядью посреди головы, которую каждый раз пропускала.

Она права, но дело не только во мне — мама тоже никогда не принимала подачек от других матерей Черри-Гроув. Все они, включая Бет, были старше её лет на двадцать. Она не хотела быть «бедной девочкой» — беременным подростком без мужа и денег. От неё я научилась: ничего нельзя просить, всё нужно делать самой. А всякий раз, когда она всё-таки пыталась опереться на кого-то, кончалось это слезами и ведром мороженого Phish Food.

— Я просто самостоятельная, — говорю я.

— Клементина, — мама бросает на меня тот самый взгляд, который умеют только матери. — Ты даже не позволяешь мне купить тебе таблетки от аллергии.

Том, не поднимая глаз от своих разноцветных купюр, говорит:

— А чих у неё, между прочим, очаровательный.

Я прячу улыбку, а мама, наблюдая за нами, мягко светлеет лицом. И вдруг Майк произносит: — Всегда был. Как у птенца.

Я мысленно целую Бет в обе щёки, когда она добавляет: — По-моему, больше похоже на сломанный дымовой датчик.

— Тоже верно, — соглашается Майк.

Я возвращаюсь с двумя кружками чёрного чая и бросаю кубики. Выпадает число, и я попадаю прямо на мамины оранжевые владения. Из груди вырывается мучительный стон.

— Плати, — говорит мама с дьявольским восторгом.

— А если я предложу тебе свои железные дороги? Или молодость и прекрасную кожу?

Мама только качает головой.

— Клементина Багси Мэлоун Кларк, в этом доме мы платим по счетам.

Я подчиняюсь, оставаясь почти ни с чем, и Том утешающе проводит ладонью по моему плечу. — А твоё настоящее второе имя — Бонни, да?

Я киваю, жуя пиццу.

— Разве оно не значит что-то по-ирландски?

— По-шотландски — красивая, — говорит он и бросает взгляд на маму, будто спрашивая подтверждения.

Она пожимает плечами. — А я просто фанатка Фэй Данэуэй.

— Это правда, — говорю я. — Мы как-то раз были Бонни и Клайдом на Хэллоуин. Мне было семь… и я была Клайдом.

Том выглядит довольным, будто именно этого и ожидал.

— Что? — мама надувает губы. — Я же сказала, что фанатка Фэй.

Стул Майка скрипит, когда он встаёт.

— Ну, по-моему, шотландское значение подходит тебе как нельзя лучше.

Это мило сказано, но атмосфера в комнате сразу меняется. — Спасибо, Майк.

— Пойду принесу ещё пива из подвала, — объявляет он.

Том тоже встаёт. — Могу помочь?

Я морщусь, замечая разницу в их росте, и мысленно прошу Тома сесть обратно.

— Нет, справлюсь, чувак.

Облако неловкости, которое остаётся после его ухода, просто удушающее. Бет не скрывает тревоги за сына, наблюдая, как он спускается по лестнице в подвал. Мама демонстративно бросает кости и получает дубль.

Желудок у меня сжимается.

— Пойду посмотрю, не помочь ли Майку с пивом.

На третьей ступеньке от пола мои глаза наконец привыкают к полумраку. Половина ламп на потолке давно перегорела, а мы с мамой слишком низкие, чтобы их заменить. Мы называли это настроечным освещением.

Майк просто стоит перед холодильником, освещённый его флуоресцентным светом, руки на бёдрах.

— Эй, — осторожно говорю я. Я не собираюсь спрашивать, что случилось. Я и так знаю. — Нам стоит поговорить?

— Боже… — Майк качает головой, глядя на ящики пива. — Ты ведь по уши