Парижский роман - Рут Райшл

Стелла вспоминала ленивые дни в «Шекспире и компании» и мучительно медленные поиски Викторины; теперь время словно ускорилось. Может, спрашивала она себя, это потому, что здесь, в Париже, в этом ресторане, она наконец обрела свое предназначение? Ее подхватил вихрь событий – и вдруг оказалось, что уже февраль и они растапливали печь.

– Ты вроде говорила, что приехала в Париж в апреле?

Они составляли первый список покупок.

– А какого числа?

– Я не помню точную дату, – сказала она. – Но могу посмотреть в паспорте.

– Идеально! – воскликнул Джанго, когда она назвала дату. – Значит, у нас еще больше месяца. Откроемся двадцать второго числа.

глава 28

Полночь

И вот до открытия осталось всего три недели. День начался, как всегда, с похода на рынок. Весна стояла холодная, и они потирали руки, пытаясь согреться. Они всегда приходили рано, еще затемно, когда торговцы только раскладывали товар. Сегодня изо рта у Джанго вырывались облачка пара всякий раз, когда он спрашивал:

– Quoi de bon aujourd’hui?[109]

Он медленно двигался между прилавками, немного морща высокомерно задранный нос, и выискивал скрытые сокровища: последние в сезоне сморчки, прикопанные под горой картофеля, крошечные артишоки фиалкового цвета, отложенные для шеф-повара с тремя звездами, дикого селезня с блестящей сине-зеленой головкой, прячущегося среди домашней птицы. Сегодня он заметил кучу пронзительно-зеленых побегов и радостно сгреб их с криком:

– L’ail des ours!

– Медвежий чеснок? – переспросила Стелла. – Никогда о таком не слышала.

Джанго улыбнулся.

– Дикий лук. Первый в новом сезоне. Ils sont si bons[110].

– Что мы с ним приготовим?

Она наблюдала, как отец перебирает в уме блюда и тут же их отвергает. Когда его взгляд упал на мясника у лотка напротив, Джанго просиял.

– Lapins! Конечно. Мы начиним филе кролика диким луком и подадим его с рагу из сморчков.

Просто удивительна, подумала она, эта его способность изобретать блюда. Стелла наблюдала, как он приближается к горе живых лангустинов, и гадала, что он будет с ними делать. Когда они вернулись в ресторан, Джанго поднял одного и наблюдал, как крошечное существо машет в воздухе клешнями, тщетно пытаясь ущипнуть его за палец.

– Pauvre bête[111], еще вчера он плавал в океане. А сегодня станет нашим блюдом. Что ты из него приготовишь?

– Я? – пискнула Стелла, польщенная его доверием. Затем изучила брыкающегося рачка. – Маленькие равиоли? А начинка – мусс из лангустина. Сверху трюфельная стружка. И бульон из панцирей.

Она мысленно пробовала это на вкус.

– Превосходно! – Он хлопнул ее по спине. – Пасту сделай с теми утиными яйцами, которые мы купили.

Стелла сделала из муки гнездо, разбила в ямку оранжевые желтки, чувствуя, как процесс готовки захватывает ее. Перемешала яйца и муку, и тут вошел Жюль. Стелла сразу поняла: что-то не так. Он еле двигался и выглядел изможденным. Встревоженная, она спросила:

– Что стряслось?

Жюль сел так тяжело, как будто каждое движение причиняло ему боль, и вздохнул.

– Я не хотел вам говорить, по крайней мере пока не откроется ресторан, но, похоже, дело не терпит отлагательства.

– Что случилось? – снова спросила она.

Как же она не заметила, насколько он одряхлел! Даже волосы, некогда серебристые, приобрели желтоватый оттенок. Стелла готова была себя убить.

– Проблемы с сердцем. У меня тахикардия. Врач уверяет, – говорил Жюль с характерным для него спокойствием, – что у меня впереди долгая и благополучная жизнь. И сам я, конечно, собираюсь дожить хотя бы до того, как вы получите первую звезду Мишлен. Но врач считает, что мне – осторожности ради – не следует больше жить одному. Потому я и пришел: спросить, не согласишься ли ты рассмотреть вариант переезда с улицы Кристин в «Ле Соваж»? Там пустуют три спальни.

Стелла не раздумывала ни минуты. Как все изменилось, подумала она, вспомнив свои переживания летом, когда Жюль предложил ей свою квартиру. Сейчас все воспринималось иначе: он впустил ее в свою жизнь, попросил о помощи, обращался с ней как с родственницей. Затем она подумала о его здоровье.

– Точно ли, – с сомнением спросила она, – все так, как вы говорите? А не серьезнее…

Он покачал головой.

– Слово чести.

– В таком случае можно мне взять с собой Брель?

Кошка сразу забыла, что когда-то была городской жительницей, прокрадывалась в сад, прыгала на растения, захватывала лучшие места на солнце и терроризировала любое существо, которому хватало глупости перейти ей дорогу. Здесь она была в своей стихии. Наблюдая за Брель, Стелла вспоминала рассказы Жюля о маленьком Жане-Мари: он так любил сад, что трудно было заманить его в дом. «Как грустно, – подумала она, – что он больше не может наслаждаться этим чудесным диким местом». Впрочем, было легко понять, почему «Ле Соваж» вызывал у Жана-Мари такие болезненные ощущения – в каждой линии этого дома был запечатлен дух его матери. Она вспомнила слова Жюля, что Жан-Мари называл это место «счастливым домом». Доведется ли ему когда-нибудь снова испытать здесь радость? У Стеллы разрывалось сердце от сочувствия к нему.

– Кажется, это самый совершенный дом из всех, что я видела, – сказала она Джанго, проведя там первую ночь. Они покончили с закупками и вернулись в ресторан, торопливо перебирая в голове рецепты, помешивая бульоны и раскатывая тесто. – Правда, теперь я боюсь, что не смогу почувствовать себя счастливой где-то еще. А навсегда поселиться в «Ле Соваж» я тоже не могу.

– Твоя проблема, – Джанго вытащил луковый пирог из духовки, – в том, что ты вечно ищешь повод быть несчастной. – Он протянул дочери теплое, пикантное тесто, и она с наслаждением вдохнула пряный аромат. – Не успеет тебе улыбнуться удача, как ты начинаешь беспокоиться о том, чем все закончится. Почему бы не насладиться моментом?

Стелла уже готова была согласиться с отцом, как вдруг дверь резко распахнулась. На пороге стояла женщина, упершись рукой в бедро и сверля их взглядом. Заметив за ее спиной Жана-Мари, Стелла сразу поняла, что перед ней Императрица. Платиновые волосы, стянутые в тугой пучок, овальное лицо, кожа такая бледная, что под ней виднелись тонкие сосуды. Ледяные голубые глаза сверкали такой яростью, что она, казалось, отражалась в мерцающих на ее шее бриллиантах. Воздев руку, она