Право имею - Айлин Лин

Дядя Михаил сжал мой локоть.

— Не вертись, Саша, — шепнул он. — Сиди прямо.

Горчакова ввели через боковую дверь, между двумя конвойными. За месяцы, что мы не встречались, из него будто выпустили воздух. Сюртук висел, виски совсем побелели, и держался он за барьер скамьи так, будто только так мог остаться на ногах. Отыскав меня в зале, он на миг задержал взгляд — без злобы даже, с усталой досадой. Будто я была занозой, от которой уже не отделаться, и потому приходится с ней мириться.

Пётр Громов сидел впереди, за столом поверенного, и не оборачивался. Лишь в самом начале он посмотрел на меня и едва заметно кивнул: держитесь, я рядом — говорили его чёрные глаза.

Из ящика тянули билетики, выкликали фамилии: купец первой гильдии Лабутин, отставной чиновник Перегудов, мещане Сизов и Калашников, крестьянин в новой поддёвке Тарас Гречка, ещё один купец, победнее, по фамилии Рябов.

Аркадий Илларионович Сабуров, защитник князя, гладко причёсанный, дорого одетый господин, отвёл двоих без объяснения, как ему дозволено законом. Я смотрела, как на скамью рассаживаются двенадцать незнакомцев, именно от них теперь зависело всё, и думала, до чего шатко — вверять правду жребию и дюжине людей.

Дядя наклонился к самому моему уху.

— Сабуров уже пробовал увести дело от присяжных, — выдохнул он. — Кричал, что столбового дворянина не пристало судить мещанам да простым мужикам, требовал особого порядка. Не вышло. За то, что грозит твоему дядюшке, судят с присяжными, хоть князь, хоть кто.

Я кивнула и посмотрела на секретаря, начавшего читать обвинительный акт. Читал он долго.

Первое. Растрата и присвоение имущества несовершеннолетней подопечной…

Второе. Подлог. Год за годом в опекунское присутствие подавались ведомости, где доход с вотчины значился заниженным вдвое, а расход вдвое завышенным…

Третье. Получение ссуд обманом и присвоение ссудных сумм. Под луговые и оброчные земли, приписанные к Покровскому, князь брал в Дворянском земельном банке ссуду за ссудой, указывая ложные цели, а деньги обращал на себя, не пустив ни рубля ни в имение, ни на счёт владелицы…

Я слушала и ловила себя на мысли, что мне не жаль Горчакова. Совсем. Он преступник и должен понести наказание.

— Подсудимый, — председатель повернулся к Горчакову, — признаёте ли вы себя виновным в том, что вам вменяется?

Горчаков выпрямился, и на секунду в нём проступил прежний человек.

— В дурном хозяйствовании — пожалуй, — проговорил он негромко. — Имение большое, управляющий воровал, а я недоглядел, виноват. В подлоге и краже у родной племянницы — нет, не признаю.

По залу прошёл удивлённый шорох. Барятинская поднесла лорнет к глазам, высоко вскинув тонкие брови.

Интересно, как же он станет объяснять подписанные им ведомости?

Началось судебное следствие. Сабуров поднялся и заявил спокойно, будто между прочим, что, прежде чем суд станет слушать о растрате, надлежит разрешить вопрос куда более существенный: та ли особа перед судом, за кого себя выдаёт? Известно ли высокому собранию, что гражданская истица провела время в лечебнице для душевнобольных и что самое тождество её с графиней Оболенской в своё время ставилось под сомнение?

Дядя дёрнулся, но я твёрдо положила руку ему на рукав, удерживая на месте.

Председатель не дал Сабурову развернуться.

— Вопрос о личности графини Оболенской разрешён и закреплён в деле, — заметил он бесстрастно. — Метрика, освидетельствование, почерковедческая экспертиза и свидетельские показания приобщены. Суд не намерен пересматривать решённое. Держитесь существа.

Аркадий Илларионович поклонился и сел как ни в чём не бывало. Ясно: он бросил в присяжных зерно — барышня-то из сумасшедшего дома, — и зерно это упало. Двенадцать человек теперь будут смотреть на меня немного иначе, с подозрением, вот чего добился поверенный князя. Что же, умно.

— Раз защита заговорила о доверии к лицам, — не успел Сабуров сесть, как встал Пётр Громов, — позволю себе напомнить суду, чьей рукой подписаны ведомости, что лежат в деле. И предложу сличить означенные в них цифры с бумагами Дворянского банка и с проверкой счётных книг, произведённой по поручению суда. Расхождение там не на копейки. Оно на десятки тысяч, тянется из года в год и тянется весьма последовательно.

Зал притих, слушая Петра Ильича, как и присяжные.

Дальше пошли документы и первый свидетель. Приказчик Селиванов, через чьи руки сбывались на сторону и дуб, и лошади. Говорил он, пряча глаза от скамьи подсудимых.

За Селивановым ввели управляющего Власова, доставленного из Орла под стражей. Этот глаз не прятал, он топил князя обстоятельно, со знанием всех ходов: какие бумаги правились, в какой книге, какая цифра двойная, кому и сколько шло сверху. Сабуров вставал, придирался к мелочам, ловил свидетеля на числах.

К концу дня я устала так, будто весь день таскала мешки с мукой. Председатель уже потянулся объявить перерыв до завтра, и тут поднялся Громов:

— Ваше превосходительство, сторона гражданского истца ходатайствует о допросе ещё одного свидетеля. Он явился нынче и находится в здании суда.

Сабуров повёл бровью, не встревожившись. Председатель кивнул.

— Имя свидетеля?

— Дмитрий Рыбаков.

Я пристально смотрела на Горчакова. Лицо князя, не успело имя его помощника отзвучать, пошло алыми пятнами, а затем резко побледнело, если бы он стоял, уверена, он бы тут же упал, настолько стремительно его покинули оставшиеся силы и желание бороться.

— Нет, — скорее прочитала по губам Горчакова я, нежели услышала.

Пристав двинулся к боковой двери.

Створка распахнулась, и в зал ввели человека. Митя Рыбаков был среднего роста и крепкого телосложения, лет сорока. Сегодня на нём был мятый сюртук, явно с чужого плеча. Мужчина шагал вперёд, стараясь не показать своего страха, держа плечи расправленными, но подбитый глаз, ссадины на губе и подбородке не давали ему выглядеть столь уверенно, как он пытался изобразить. Тут Рыбаков увидел князя и практически мгновенно ссутулился, инстинктивно сжавшись. Он боялся Горчакова, но рассказать правду ему придётся.

* * *

Интерлюдия

Сентябрь в тот год выдался тёплым и ясным. Бабье лето растянулось на третью неделю, паутина плыла над жнивьём, пыль на просёлке лежала плотно, не разъезженная дождями. Митька Рыбаков засел в орешнике над оврагом, замерев в