Жена чайного плантатора - Дайна Джеффрис

Дверь во двор была открыта, и Гвен слышала, что ругань несется оттуда. Заметив, как Макгрегор погрозил кулаком женщине в оранжевом сари, она вздохнула и окинула взглядом комнату. В углу, обхватив руками колени, примостился на полу Хью. Лицо у него было красное, и он кусал губы, словно силился не заплакать. Девочка сидела выпрямив спину, по ее щекам текли слезы и капали в раскрытые ладони, будто она специально их подставила.

Макгрегор, должно быть, услышал, что Гвен вошла в кладовую, и сразу обернулся к ней с пылающим лицом:

– Какого дьявола, миссис Хупер! Что здесь происходит? Стоило вашему супругу уехать, как вы притаскиваете в дом ребенка работника. О чем вы думали?

Гвен удивилась, увидев вошедшую в комнату Верити, которая присела на корточки рядом с Хью.

– Я и не заметила, как ты вернулась, – сказала она, не отвечая Макгрегору, но у нее мелькнула мысль, что Верити выждала какое-то время и оповестила управляющего. Гвен подошла к Хью, наклонилась и взъерошила ему волосы. – Ты в порядке, дорогой? – Мальчик молча кивнул, и она, глубоко вдохнув, выпрямилась и скрестила на груди руки. – Вы до полусмерти перепугали детей, мистер Макгрегор. Посмотрите на их лица. Это непростительно.

Он сердито сплюнул. Гвен заметила, что кулаки у него сжаты.

– Что действительно непростительно, так это ваше очередное вмешательство в дела рабочих с плантации. Я старался помочь вам, дал садовников, устроил, что нужно, для вашей сыроварни, и вот чем вы мне платите.

Гвен напряглась:

– Плачу вам? Тут дело не в расплате с вами или с кем-нибудь другим. Речь идет о маленькой девочке, которая сломала лодыжку. Даже врач сказал, что она осталась бы калекой, если бы ей не оказали помощь быстро.

– Тамилы не пользуются услугами доктора Партриджа.

У Гвен конвульсивно дрогнула челюсть.

– Бога ради, послушайте себя! Она всего лишь ребенок.

– Есть какая-то особая причина, почему вы заботитесь об этой девочке? – (Гвен вперила в него безразличный взгляд.) – Вы знаете, кто ее отец?

– Я его узнала, если вы об этом.

– Он один из главных агитаторов на плантации. Вы, наверное, не забыли, как однажды этот человек воткнул себе гвоздь в ступню, пытаясь вытребовать незаработанные деньги. Вероятно, он и ногу ребенку сам сломал.

Теперь Гвен уже трясло от смеси злости и страха.

– Нет, мистер Макгрегор, он этого не делал. Она упала из окна сыроварни.

– Откуда вы знаете?

Гвен выдержала его взгляд, жалея о сказанном:

– Давайте лучше сосредоточимся на том, как нам доставить ребенка домой, не причинив ему вреда.

– Что она делала в сыроварне? Рабочим запрещено приближаться к дому. Вам это известно.

Гвен ощутила жар на щеках.

– Лучше не говори ему, – пропищал Хью.

Макгрегор заглянул в комнату и резко спросил:

– Чего лучше мне не говорить? Что эта паршивка делала в сыроварне?

– Я…

Наступила напряженная тишина.

– Думаю, она приходила за молоком.

– Мама! – крикнул Хью.

– Приходила за молоком! Дайте-ка я выражусь без обиняков. Вы говорите, она воровала?

Гвен уставилась в пространство перед собой, и ее охватил ужас.

– Я ее не видела. Просто у нее платье было мокрое, окошко осталось открытым, и на полу в сыроварне кто-то пролил молоко.

Хью вышел из кладовой, встал рядом с матерью и просунул ладошку ей в руку.

– Она взяла молоко для своего младшего брата, – сказал он. – Ее братик заболел, и она подумала, что так ему станет лучше. Она очень сожалеет.

Макгрегор поморщился:

– Еще бы! Ее отец пожалеет об этом еще больше. Наверняка это он подговорил дочку. Ее отца высекут и лишат дневного заработка. Я не допущу, чтобы мои работники воровали из хозяйского дома.

Гвен ахнула. Этот человек, кажется, совершенно лишен сострадания к людским несчастьям.

– Мистер Макгрегор, прошу вас. Это всего лишь немного молока.

– Нет, миссис Хупер. Если такое сойдет с рук одному, остальные тоже полезут. Мы должны управлять строго, иначе начнется хаос.

– Но…

Макгрегор поднял руку:

– Мне больше нечего сказать по этому поводу.

– Он прав, – встряла Верити. – Теперь секут меньше, чем раньше, но все равно иногда нужно напомнить рабочим, кто тут главный.

Гвен пришлось напрячься, чтобы не сорваться на крик.

– Но у них теперь есть права, разве не так?

Верити пожала плечами:

– Вроде того. Из-за распоряжения о минимальном размере заработка рабочих на плантациях им подняли плату и стоимость субсидируемого риса устанавливается принудительно, но это все. Не забывай, что за три года до этих указов мы уже снабжали рабочих рисом по низким ценам. Лоуренс всегда поступал по справедливости.

– Я знаю.

– Но видишь ли, в указах ничего не сказано о запрете порки.

Стоявшая во дворе женщина, которая отошла в сторонку во время этой перебранки, снова подала голос, и Гвен подошла к ней. Она заметила аккуратно разделенные на прямой пробор волосы, широкие ноздри, выступающие вперед скулы и золотые серьги, вдетые в длинные мочки ушей; под оранжевым сари на ней была чистая хлопчатобумажная блузка. Вероятно, эта женщина принарядилась, чтобы явиться в господский дом.

– Что она говорит, Хью?

– Она надела лучшую одежду и пришла забрать Ананди домой.

– Скажи ей, чтобы возвращалась. До дома слишком далеко, девочка не сможет столько проскакать на одной ноге. Мы с Верити привезем Ананди на машине. Она будет сидеть вытянув ногу на заднем сиденье. – Гвен бросила взгляд на золовку, которая явно колебалась. – Верити?

– Ну ладно.

Вечер прошел тихо. О визите Сави Равасингхе не было сказано ни слова, хотя Гвен по-прежнему чувствовала себя несчастной, отчасти из-за нежданной встречи с художником, отчасти из-за ругани с Макгрегором. Она решила, что это Верити все ему рассказала, иначе с чего бы он появился в доме в День Пойя. Было не слишком прохладно, но огонь в камине так приятен, и Верити растопила очаг. Так как у слуг был выходной, Гвен сама приготовила простую еду: сладкие гренки и блинчики с фруктами и кокосом.

Занавески на окне были отдернуты, и она любовалась блеском лунной дорожки на воде. Нежно серебрящаяся поверхность озера чем-то напомнила ей атмосферу в Оул-Три и прозрачный пруд на вершине холма недалеко от дома. В полнолуние он так же мерцал, и ей всегда казалось, будто усадьба переносилась в какой-то призрачный, потусторонний мир.

– Смотри, мама, я ем морковку, – сказал Хью. – И Уилф тоже.