Мой суженый, мой ряженый - Татьяна Бочарова

Через три дня «Орфей» уехал. Перед самым отъездом Жене позвонил Санек.

— Женечка, как ты?

— Все в порядке, Саня.

— Маме лучше? — в его голосе слышалось искреннее волнение.

— Пока что нет. Но врачи говорят, что должна пройти хотя бы неделя.

— Если хочешь, я могу остаться с тобой, не поехать.

— Что ты! Я со всем справляюсь одна.

— Ну, как знаешь. Мне жаль, что мои прогнозы насчет вас с Жекой не оправдались. Придется вам мириться после поездки.

— Придется. — Женя вздохнула. Поколебалась немного и прибавила. — Ты там… приглядывай за ним.

— В смысле? — не понял Санек.

— Ну, чтобы он не натворил каких-нибудь глупостей. Он же без башни, тем более злится на меня невесть за что.

— Ясно, — проговорил Санек. — Постараюсь выполнить твою просьбу.

Женя подумала, что его самоотверженность и преданность достойны восхищения. И еще, что когда она увидела его в первый раз, то никак не ожидала такого рыцарского поведения.

— Спасибо, Санечка, — тепло поблагодарила она.

— Не за что, Женечка, — усмехнулся Санек. — Маме передавай огромный привет. Когда вернусь, обязательно навещу ее.

— Хорошо, передам. Целую тебя.

— И я тебя.

Они расстались. Женя физически ощущала наступившее одиночество. Она представляла себе, как ребята едут в поезде, как веселятся, прикалываясь друг над другом, как ругается Лось, стараясь казаться суровым. Еще она представляла себе Женьку, сидящего где-нибудь в дальнем углу, либо спящего, либо взирающего на происходящее вокруг с отрешенным видом.

Как замечательно было бы оказаться там — вместе со всеми, но ничего не поделаешь, сама виновата. Надо было молчать и дальше насчет Столбового, мать продолжала бы оставаться в счастливом неведении. И все было бы в порядке.

Женя накормила Ксенофонта и поехала в больницу. Она провела там почти весь день до самого вечера. Вернулась домой, выпила чаю и легла спать.

День за днем тянулась неделя. Жене казалось, что время застыло на одной точке. Каждый ее визит в больницу начинался с вопроса лечащему врачу: лучше ли матери? Врач отвечал уклончиво, что пока рано что-либо говорить, нужно подождать и посмотреть. Женя шла в палату, вынимала из сумки и клала в холодильник сок, молочные продукты и фрукты, затем садилась на стул возле кровати, брала мать за руку. Они тихо разговаривали, не касаясь болезненной темы.

Домой Женя возвращалась лишь ночевать. Один раз она съездила в институт и встретила там Григорянца. Тот подозвал ее и мягко проговорил:

— Женя, что вы думаете насчет защиты диплома?

— Ничего, — ответила она.

— Но вы же рассорились с профессором.

— Да, это так.

— Значит, вам надо найти другого руководителя. — Григорянц смотрел на нее испытующе.

— Вы можете взять меня к себе? — спросила Женя.

— Сожалею. У меня все часы заняты.

— Что же тогда делать?

— Идите к Людмиле Ивановне. У нее есть свободное время. Конечно, — Григорянц лукаво улыбнулся, — конечно, она будет руководить вами чисто формально. Вряд ли вы сможете почерпнуть для себя что-то полезное. Но, тем не менее, формальности необходимо соблюсти. Это распоряжение декана.

— Хорошо. — Женя кивнула. — Я поняла.

В тот же день она отыскала Перегудову.

— Я не знаю, что там за история вышла у вас с Николай Николаичем, — сказала та. — И не хочу вникать во все это. Можете приходить ко мне по четвергам, показывать, что сочтете необходимым. Я считаю, что ваша работа готова и не требует никаких дополнений.

— Спасибо, — поблагодарила ее Женя.

Дома она зачеркнула в календаре еще одно число. До приезда ребят оставалось пять дней. Назавтра матери делали анализы, и все утро у Жени оказалось свободным. Она подумала и решила съездить — навестить Зинаиду.

Та долго не открывала на звонок. Так долго, что Женя решила, что ее нет дома. Она уже хотела спускаться вниз, как неожиданно за дверью послышались шаги. Щелкнул замок. В нос шибанул позабытый уже запах хлорки.

— Это ты? — Зинаида стояла на пороге и улыбалась. Ее жидкие, бесцветные волосы, всегда собранные на затылке, сейчас были распущены, и в них пестрела кокетливая заколка в виде бабочки. На губах алела помада.

— Я, — сказала Женя, с удивлением отмечая перемены в Зинаидином облике. — Вот, пришла вас проведать. Женька ведь уехал.

— Уехал, — подтвердила Зинаида. — Ты заходи. Только сразу переобувайся, а то я недавно убирала.

Женя кивнула, сняла уличные туфли и остановилась посреди прихожей, не зная, куда идти. Поколебавшись, она двинулась в кухню, но Зинаида остановила ее, схватив за рукав.

— Там тоже вымыто. Идем лучше ко мне.

Ее комната оказалась еще меньше Женькиной. В ней стояла старомодная кровать с металлическими шишечками, очень пышная, покрытая каким-то чересчур цветастым, цыганского пошиба, покрывалом. В углу приткнулась немецкая швейная машинка. Почти всю стену напротив двери занимал гигантский шифоньер с большим количеством створок. Женя глянула на другую стену и невольно вздрогнула: там, прямо по центру, висела застекленная фотография в добротной, полированной рамке. Со снимка на нее смотрел Женька. Непривычно веселый, даже игривый. В следующий момент она поняла, что это вовсе не Женька, а Столбовой в молодости. Именно про эту фотографию, видимо, говорил ей Женька тогда, в сквере. Сходство было таким невероятным, что Женя даже зажмурилась. Потом осторожно открыла глаза.

Зинаида наблюдала за ней, цепко перехватив направление ее взгляда.

— Нравится? — в ее голосе отчетливо слышались восхищение и гордость, граничащие с благоговением.

— Да, — ответила Женя. Помолчала немного и осторожно прибавила. — А это кто?

— Коля, — с детским простодушием произнесла Зинаида. — Мой муж.

— Он приходит к вам?

— Конечно. Вот только вчера был.

— Вчера? — Женя, наконец, поняла причину праздничного Зинаидиного вида.

Вот, значит, в чем дело. Столбовой, пользуясь тем, что Женька уехал, решил навестить его мать. Никак совесть заела. Давненько он здесь не появлялся, во всяком случае — с Нового года, это точно.