Идеальный парень - Алексис Холл

– Люсьен? Все в порядке? – Оливер продолжил вежливо стучать в дверь ванной. Я уже не помнил, когда он начал это делать.

Я вытер глаза рукавом своей футболки.

– Все замечательно.

– Точно? Ты что-то долго там сидишь.

– Я же сказал, все отлично.

За дверью раздалось смущенное покашливание.

– Я не хочу тебе мешать, но мне немного беспокойно. Ты не заболел?

– Нет. Если бы я заболел, то сказал бы. Раз я говорю, что у меня все отлично, значит, так оно и есть.

– Но по твоему голосу я бы этого не сказал, – на редкость терпеливым и спокойным тоном заметил Оливер. – И если честно, мне кажется, ты поступаешь не очень хорошо.

– Ну вот так вот я себя веду.

Затем послышался тихий глухой удар, как будто он стукнулся головой о дверь.

– Я не хочу с тобой спорить, просто… я знаю, что сегодня произошло много событий, и если тебя что-то расстраивает, ты можешь поделиться этим со мной.

Послышался еще один удар, на этот раз громче – я стукнулся затылком о дверь сильнее, чем ожидал. Внезапная боль как будто помогла мне все прояснить. Хотя, возможно, я заблуждался.

– Я знаю, Оливер, но мы с тобой и так слишком много разговаривали.

– Если ты про сегодняшний вечер, то я… я даже не знаю, что сказать. Мне нравится, что между нами возникла какая-то связь… нравится осознавать, что я имею для тебя какое-то значение, и мне кажется, что нам с тобой не стоит ни о чем сожалеть.

– Не стоит сожалеть или просто не сожалеть – это не одно и то же.

– Ты прав. Ни ты, ни я не можем быть уверены в том, что лет пять спустя мы не решим, что это была самая ужасная идея, какая когда-нибудь приходила в наши головы. Но даже если мне потом придется жить с этим, я готов рискнуть.

Я бесцельно ковырял цемент между плитками на полу ванной.

– Просто когда ты о чем-нибудь сожалеешь, ты делаешь это в одиночестве у себя дома за чашкой чая и бутылкой джина. А когда мне приходится о чем-то сожалеть, это обычно появляется на восьмой странице Daily Mirror.

– Люсьен, я понимаю, как тебя это тревожит, но…

– Это не просто долбаная тревога. Это моя жизнь. – Мой ноготь зацепился за плитку, и от него оторвался кусок. Тут же по краю ногтя полумесяцем собралась кровь. – Ты не знаешь, каково это. Каждая глупость, которую я совершал. Каждый раз, когда меня обманывали. Когда меня использовали. Когда я проявлял малейшую слабость. Это никогда не закончится. И все будут об этом узнавать. И речь не про какую-нибудь серьезную статью, которую будешь долго и вдумчиво читать. Нет, ты пробежишь глазами эту заметку мельком в метро через чье-нибудь плечо. Или увидишь заголовок в газете, которую не станешь покупать. Или пролистаешь в ленте на своем телефоне, пока сидишь в туалете.

Оливер долго молчал, а потом спросил:

– Что случилось?

– Случился ты, – бросил я. – Ты появился в моей жизни и заставил поверить в то, что все может быть иначе. Но иначе уже не будет.

И снова долгая пауза.

– Мне жаль, что ты так считаешь. И все же, что бы там ни произошло, как я понимаю, это связано не только со мной.

– Возможно. Но я сейчас могу обратиться только к тебе.

– И ты предпочитаешь общаться со мной через дверь ванной?

– Я хочу сказать, что ничего не выйдет. Я оказался неспособным даже на фиктивные отношения.

– Если ты собираешься бросить меня, Люсьен, – голос Оливера стал очень, очень холодным, – можешь хотя бы сказать мне это в лицо, а не через кусок фанеры в два фута толщиной?

Я уткнулся лицом в колени и точно не собирался плакать.

– Прости. Но иначе не выйдет. Я же предупреждал тебя.

– Предупреждал, но я надеялся, что ты отнесешься ко мне с большим уважением.

– Нет. Я полный засранец. А теперь выметайся из моей квартиры.

Послышался тихий звук, как будто Оливер попытался дернуть ручку двери, но затем передумал.

– Люьсен, я… пожалуйста, не надо так.

– Проваливай, Оливер!

Он ничего не ответил. Сидя в своей белой керамической камере, я слышал, как он одевался, затем его шаги стали удаляться, а потом дверь за ним захлопнулась.

Я был в таком раздрае, что ничего не мог сделать. Разве что позвонить Бриджет. И я позвонил ей.