Судьба в наследство. 2. Судьба в наследство - Елена Александровна Ковалевская

подошел и, забрав чепец из рук, водрузил его на голову и даже завязал тесемки под подбородком. От его неожиданных действий, я чуть не отшатнувшись. А брат, словно клещами схватив под руку, отлепил от стены, второй тут же подхватил с другой стороны, и они почти что волоком потащили меня из камеры. Сопротивляться смысла не имело - четверо плечистых дознавателей и шестеро солдат в коридоре, которые держали пики на перевес и при малейшей опасности готовы были применить их, остужали любой пыл и подавляли мысль о немедленном побеге в зародыше. Поэтому я не противилась, и пыталась идти своей волей. Однако периодически, когда на накатывала слабость, а ноги отказывались служить, я запиналась и невольно повисала на руках у братьев.

Вот в таком полубессознательном состоянии, меня подняли по лестнице, проволокли по коридору, который плохо запомнила из-за двоения в глазах. Короткий скрип распахиваемой двери, и вот, похоже, я оказалась в допросной. Братья посадили на лавку, привалив спиной к стене, и я попыталась оглядеть все вокруг. Но, увы, если то, что находилось вблизи, рассмотреть еще удалось, то вдали все расплывалось, словно бы скрывалось в тумане. Даже четверо братьев, отступивших подальше, казались лишь бордовыми пятнами.

Вот из марева передо мной вынырнула могучая, но весьма грузная фигура, в которой я с удивлением опознала женщину, так же облаченную в бордовые одежды. Это сестра из дознавателей, как раз для таких обвиняемых, как я.

Она, начав короткую молитву, сотворила передо мной святое знамение, а потом, взяв массивный крест, что висел на цепочке на шее, прижала его сначала к моему лбу, потом к губам. Пока она творила свое действо, я старалась не шевелиться, ибо любое движение могло быть истолковано как уклонение от святых символов, а значит наличие скверны Искусителя во мне.

Когда ритуал был закончен, сестра ухватилась за подол кольчуги и начала стягивать ее с меня. Получалось у нее все довольно споро, словно она каждый день выпотрашивала одоспешенных. Вместе с кольчужкой с головы снялся кале при этом, едва не удушив тесемками, но та даже не обратила на это внимания, продолжая раздевать меня. Поддоспешник, подшлемник, сапоги, шоссы... Пока я не осталась перед ней в исподнем. Мои вещи лежавшие грудой, тут же забрала вторая сестра, оказавшейся чуточку помельче, и передала двум мужчинам - помощникам дознавателя. Они принялись осматривать их, ища скрытые от глаз символы или тайные знаки.

Тем временем сестры уже вдвоем вздернули меня на ноги и, загораживая спинами от мужских взоров, сняли с меня последнее и принялись осматривать тело.

Казалось, эта унизительная процедура длилась вечность, было мерзко и противно, когда чужие руки, пусть и женские, касались меня, бесцеремонно хватая везде, где им было нужно. То ли от холода, то ли от бесстыдства происходящего, я покрылась мурашками и едва сдерживалась, чтобы не обхватить себя руками защититься от прикосновений. Однако и этого тоже нельзя было делать - любое мое сопротивление так же могло расцениться как противление следствию, как попытка скрыть печати нечистого. И поэтому я терпела, стараясь ни гримасой, ни невольным возгласом не выдать свою неприязнь.

Наконец когда с осмотром было покончено, одна из сестер сняла с пояса фляжку и, откупорив ее, вылила содержимое мне на голову. По волосам и плечам потекла ледяная вода, неожиданно принося облегчение и прояснение во взоре. На миг показалось, даже голова болеть меньше стала. Не сдержавшись, я облегченно выдохнула.

Тем временем другая сестра скомандовала поднять руки и шустро натянула не меня грубую рясу, а следом нахлобучила на голову горжет.

- Меток и пятен, которые можно было бы счесть знаком Искусителя на теле нет, - по казенному сухо отрапортовала первая. - Подследственную не воротило от святых символов и освященную воду, возлитую на голову, она приняла с радостью. Так же она может быть допрашиваема, ибо находится в рассудке.

Теперь, когда глаза перестала застилать мутная пелена, я увидела, как сидевший в дальнем углу писец скрипит пером, усердно записывая сказанное. В противоположной от него стороне на столе лежал мои вещи, над которыми сейчас трудился один из помощников. Вооружившись ножом, он распарывал мой поддоспешник и внимательно разглядывал, чем тот набит, нет ли там скрытых амулетов. Второй тщательнейшим образом прощупывал швы рубашки.

Меж тем, подталкивая в спину, меня вывели на центр допросной и усадили на колченогий табурет.

На миг вспыхнуло чувство нереальности происходящего, а уже в следующий вытиснившееся зазвучавшими в голове словами: 'Сестры мои, я как уже побывавшая в справедливых руках нашей Матери-Церкви, настаиваю, чтобы вы наизусть помнили не только писание, но и все священные каноны, дабы смогли сказать истину, когда...'.

Мне мгновенно вспомнились многочисленные рассказы Бернадетты, как она оказалась у Ответственных.

Берна! Она неустанно вдалбливала нам снова и снова, что мы должны запомнить. Не отставала от нас в минуту отдыха. Требовала, чтобы мы свободное время проводили над святыми текстами. Только теперь оказавшись в той же ситуации, что и она, я поняла, как же сестра была права!

Но углубиться в воспоминания не дали, старший дознаватель, видя готовность отвечать на вопросы, обратил свое внимание на меня.

- Сестра клянешься ли ты говорить правду, аки пред Господом нашим на Великом Суде?

- Клянусь, - кое-как прохрипела я; в голе саднило так, словно внутри бесновались коты.

Дознаватель сунул мне под нос крест и я приложилась к нему губами, подтверждая свои слова.

И началось! Вопросы посыпались один за другим. Началось, конечно же, с моего имени: кто я, откуда родом, как нарекли меня в миру, как в обители. Потом о моем детстве, о родителях. От чего умер отец. Не являюсь ли я виновницей его смерти, не желала ли ему ей.

Я отвечала честно и емко, как требовалось. Правда, говорить становилось все трудней, пить хотелось до невозможности. Заикнулась было о воде, но, увидев, что дознаватель даже ухом не повел, вспомнила, что согласно судебному уложению, жажда не является чем-то недозволенным, и даже способствует в скорейшем раскаянии.

Дальше пошли вопросы о сестре: из-за чего она повесилась, знаю ли я причину ее поступка, пыталась ли воспрепятствовать ему или наоборот - помочь?

От всего этого вновь голова шла кругом, явь стала раскрашиваться бредовыми видениями. Но отвечать приходилось, поскольку молчание могли расценить, как попытку запереться. И чудилось, этому не будет конца...

Сознание вернулось рывком,